Чтение онлайн

Оставляя очередной пролёт позади, и уперевшись взглядом в чернильную ткань мельтешащего берета впереди, она с трудом проталкивает ком в горле: «Те люди были виновны! Они нарушили один из эдиктов!» — успокаивает она себя, но унять нарастающую панику уже не получается.

За такими каратели чаще приходили по ночам, словно в назидание остальным. И Тилия, как и многие другие, разбуженная громкими криками, с замиранием сердца слушала, как соседи жалобно причитали в своих аскетично обставленных жилых блоках, торопливо собирая немногочисленные пожитки и умоляя объяснить причину изгнания. Но ответов они не получали. И когда, наконец, всё стихало: не доносилось больше ни всхлипов женщины, ни ошарашенное бормотание главы семейства, ни надрывный плач маленьких детей — всем становилось понятно, что с этого момента эти несчастные — новые жители Пекла. А табло, висевшее на каждом этаже, каждого уровня обнулялось и начинался новый отсчёт дням без происшествий.

А ведь среди них были и те, с кем она когда-то дружила. Например, соседский мальчик, который был старше её на несколько лет, и с которым она играла в узких, в дневное время суток всегда пустынных коридорах их уровня. Но после бессонной, наполненной страданиями соседей ночи, наступило утро, и их место заняла новая семья, состоящая из четырёх человек: отца, матери и двоих детей. Старший, из которых, по праву первородства, в будущем станет адептом, и в восемнадцать — в день Посвящения — сменит опостылевшую одежду своего уровня на белоснежное облачение полноправного жителя столицы.

После таких посещений карателей, всё ещё помня о произошедшем, ещё несколько дней никто и носа не высовывал наружу, если этого не требовал устав города-колонии. Вокруг становилось так тихо, что было слышно, как натужно гудят лампы под потолком, освещая всё мёртвым, то и дело мерцающим светом.

Каждый боялся оказаться следующим, и семья Тилии не была исключением. Мать за шитьём, сгорбив узкую спину, молча глотала солёные слёзы, уверенная, что ни дочь, ни сын не замечают её состояния, и лишь намокшая серая хамповая ткань на груди становилась безмолвным свидетелем её слабости. Отец уходил в себя, запираясь в своём тесном кабинете порой до самого утра, когда снова нужно было идти на дежурство. Лишь в лазарете он мог быть самим собой, скрывая трёхполосную нашивку под белоснежным рукавом халата. То, что отцу так же, как и дочери была ненавистно это разделение на уровни, уже давно стало понятно по ненароком подслушанным разговорам родителей.

А Тилия в очередной раз давала себе обещание, что больше не будет заводить друзей, которых рано или поздно отправят наружу: выбросят за ненадобностью, как сломанную вещь, которой не нашлось места в их «идеальном», замкнутом мирке.

Мысль о том, что она сама может оказаться здесь лишней, почему-то никогда не приходила ей в голову. Но чем старше становилась, тем сильнее крепла уверенность в том, что взрослые знали что-то такое, о чём не догадывались ни она сама, ни её младший брат Вран.

«Какой он сейчас?» — спрашивает себя Тилия, вспоминая так похожего на неё внешне задиристого мальчишку, делая очередной шаг вниз по лестнице. Она не видела его целый год. Ещё до того, как её возвысили до второго уровня, брат сильно вытянулся, обогнав её почти на голову. Но даже, несмотря на внешнее сходство и небольшую разницу в возрасте, чуть меньше года, она никогда не чувствовала в нём родственной души. Их словно разделяло что-то невидимое. Брат был вечно раздражён, а на любой вопрос или высказывание сестры огрызался, словно она была источником всех бед вокруг. Порой казалось, что он ненавидит её. Неудивительно. Вран всегда хотел быть старшим, говорил, что именно ему стоило бы стать адептом.

В такие моменты Тилия тоже начинала ненавидеть брата — за его несдержанность и обидные слова. Это она имела право не любить его! Это он, едва появившись на свет, забрал всё внимание родителей!

Но больше всего раздражало то, что ни отец, ни мать не принимали чью-либо сторону в их постоянных, непримиримых стычках. Мать отводила усталый взгляд, отец, как всегда, молча уходил в свой кабинет под завязку набитый книгами. Книги были старые, с пожелтевшими страницами в потрёпанных корешках и остались они от Первых Людей. Будучи ещё ребёнком Тилия сквозь приоткрытую дверь любила наблюдать, как отец погружался в объёмистые тома по медицине и истории, то и дело поправляя сползшие на переносицу очки, водя длинным пальцем по напечатанным строчкам. И всякий раз это рождало страх в душе домочадцев.

Любые книги в Башне были запрещены, если они «не касались профессии и не были выданы с разрешения Совета». Ещё один эдикт, седьмой. Но отцу было всё равно, без них он не видел смысла жизни, и у Тилии всякий раз перехватывало дыхание, когда она вспоминала, какое наказание грозило за непослушание. Но книги снова и снова появлялись в тесном кабинете, занимая своё место за потайной стенкой стола. А её не покидала мысль, что, если она без усилий нашла то место, куда их прячет отец, значит, найдут и милитарийцы, которые частенько проводили внеплановые проверки: чаще всего, когда дети были на занятиях, а взрослые на работе. Лишь повзрослев, Тилия узнала, где отец доставал то, что тысячелетиями накапливали и переносили на бумагу Первые Люди.

Она снова мыслями возвращается в замкнутое пространство, к убегающей, словно в бездну лестнице и сопровождающим её спутникам. В голову тут же закрадывается тревожная мысль, что всё это как-то связанно с книгами отца.

«Что если Совет узнал? Что, если милитарийцам улыбнулась удача и они нашли тайник? — ужасается Тилия, делая очередной нетвёрдый шаг, должно быть уже тысячный и чувствуя нарастающую дрожь в коленях. — Может родителям уже «помогли» собрать вещи, и они ждут меня внизу?»

Страх за родных тут же сковывает её тело, лишая воли. В голову лезут страшные картинки расправы. Если она не возьмёт себя в руки, то карателям придётся тащить её на себе. Нижние этажи третьего уровня остаются позади.

На территории, принадлежащей разнорабочим, ей бывать ещё не приходилось. Ненавистный ей эдикт под номером четыре гласил: «Каждый, отдельно взятый житель Нового Вавилона, обязан жить в строго отведённом ему социуме».

Кто-кто, а она никогда не понимала этих глупых правил и запретов. Их придумали, когда первые поселенцы только начинали возводить город на этой выжженной, мёртвой земле… когда ещё не было Пекла. Но когда Тилия смотрела сквозь помутневшее от времени стекло, на огромный тёмный муравейник у основания Башни, в это верилось с трудом.

В детстве отец часто рассказывал, что поначалу все жители Башни свободно умещались внутри. Прошло время, население города-небоскрёба росло и достигло той черты, когда Совет решил, что пять тысяч сорок человек — это предел. Недостойных, слабых, ущербных, старых стали насильно переселять наружу, туда, где не было ничего кроме раскалённого песка и палящего зноя, и где практически невозможно было выжить. Но вопреки всему город изгнанных разрастался, опоясывая основание Башни, словно опухоль. И те, кто были выброшены наружу, выжили и со временем дали потомство. Хотя назвать их людьми можно было только с натяжкой. Мир теперь населяли те, кого по ошибке создали далёкие предки — Первые Люди, обрёкшие мир на вымирание, развязав очередную мировую войну. Выжили лишь те, кто спрятался под землёй. А годы спустя жалкие остатки человечества выбрались наружу и начали строить мир заново, с чистого листа.

На протяжении почти года, заучивая все эти эдикты и правила, Тилии хотелось лишь одного: отшвырнуть подальше все эти убогие брошюрки, с пляшущим, неразборчивым шрифтом на землистых, грубых страницах и сбежать на третий уровень — в осиротевшую без неё комнату. Забраться с ногами на нижний ярус кровати, которую совсем недавно приходилось делить с братом, и погрузиться в чтение настоящих книг: в твёрдых переплётах, с цветными картинками на пожелтевших от времени хрустящих страницах.

Их она уже давно без спроса брала в кабинете отца. Те книги хоть и были вне закона, пахли историей и знаниями, накопленными Первыми Людьми за более чем два тысячелетия. Они дали ей столько, сколько не дал ни один куратор с его дурацкими эдиктами идеального государства. Государства, где благосостояние общины ценилось превыше отца и матери, где, семья, как ячейка общества изжила себя. Где на первом месте стояли желания Совета и их приближённых, и только после свои собственные. Где поощрялось доносительство и наказание, где запрещалось всё, что нарушало установленный властями порядок.