Тригон. Изгнанная
Шрифт:
Тилия в последний раз бросает взгляд через плечо и сердце сжимается от тоски. Башня — место, где она прожила всю свою жизнь, сияет в лучах полуденного солнца, словно зажжённый кем-то одинокий факел. А струящийся из печных труб Топки дым, делает картину ещё более реалистичной. И чем дольше она смотрит на оставленный позади город, тем сильнее першит в пересохшем горле. Это место предало её, вышвырнуло за ненадобностью, как и тысячи других таких же. Даже в самом страшном сне она не могла себе представить, что с ней может произойти такое.
Ещё вчера была избранной, грезила, как отправиться в Обитель, пройдёт Очищение, мечтала, как родители будут гордиться ею. Всё это оказалось несбыточной мечтой. И от этих мыслей предательские слёзы тут же наворачиваются на глаза. Она украдкой от остальных утирает их рукавом, и подставляет лицо ветру. К чему теперь жалеть о прошлом. Его не вернёшь.
Когда водитель без предупреждения, резко тормозит, очнувшаяся от своих невесёлых мыслей Тилия, озирается по сторонам, в надежде увидеть хоть какое-нибудь строение, другой кватромобиль или может город вдалеке. Но вокруг только вечное море жёлтого «захватчика». И лишь скелеты деревьев, словно обуглившиеся гигантские пальцы, тянущиеся к солнцу, островками спиленных остовов скудно торчат из песка. А ведь ещё каких-то пару веков назад, как напоминание о прошлом изобилии, вокруг Нового Вавилона сиротливо высились целые мёртвые леса, впоследствии ставшие топливом для стремительно разраставшегося Пекла.
И тут же властный женский голос заставляет Тилию напрячься всем телом:
— Закатать всем рукава!
Не остаётся никаких сомнений, что это не просьба. Повернув голову, Тилия, наблюдая за женщиной, ожидает, что же последует дальше. И когда милитарийка, не теряя времени, деловито открывает свой чемоданчик и вынимает небольшую прозрачную коробочку с до половины наполненными прозрачной жидкостью девятью шприцам, Тилия вдруг с ужасом понимает, что именно столько вынужденных пассажиров сейчас в кватромобиле. Никакой спонтанности, лишь планомерное исполнение приказа.
— Мне повторить? — обводя всех сверлящим взглядом, резко бросает женщина. И тот же миг сидящая рядом светловолосая, едва уловимыми жестами показав что-то остальным, первая обнажает руку до локтя.
«Слишком тонкая, чтобы принадлежать моей ровеснице», — с удивлением отмечает Тилия и брови её сходятся над переносицей.
Чем же питаются жители Пекла, если даже её семье временами приходится туго? А ведь они живут гораздо лучше, чем многие из их соседей, а тем более колонисты с четвёртого или, например, шестого уровней. Хотя, если бы не непригодные для столовой овощи и зелень, которые время от времени удавалось тайком вынести из Теплиц её матери, скудного рациона, что предлагала общая столовая, с трудом бы хватило, чтобы прокормить четверых. То, что ей год назад пришлось покинуть свой жилой блок и перебраться на другой уровень, определённо облегчило жизнь её родным.
Раньше, такие дни с «нормальной» едой, были для неё почти праздником. И каждый раз, возвращаясь с работы, уставшая мать, украдкой вынимала из карманов то, что ещё утром росло на грядках: подгнивший с одной стороны томат, одинокая луковица с пожухлыми перьями, повреждённые жучком или плесенью листья шпината. Ели всё сырым, лишь слегка приправляя солью: единственным, чего в изобилии было в нынешнем мире.
А после того, как в их с братом животах, наконец, наступало хоть какое-то чувство насыщения, да и то ненадолго, они становились свидетелями того, как отец снова и снова ворчит на мать и просит пообещать, что это последний раз, когда она нарушила неписаные правила колонии. Но та лишь молча бросала осуждающий взгляд на отца своих детей. Она оправдывала своё воровство, но в то же время не могла мириться с одержимостью мужа книгами и тем риском, на который он каждый раз шёл.
Пока милитарийка «колдует» над своим чемоданчиком, Тилия напряжённо следит за её манипуляциями. Движения карательницы отработаны и точны. Это явно не первый раз, когда та берёт в руки шприц. Так же, без спешки всегда работал отец, когда Тилии удавалось застать его в лазарете: прививки, осмотры, назначения. И сейчас, наблюдая за тонкими женскими пальцами, обтянутыми прозрачными перчатками, она задаётся вопросами: «Какая я по счёту? Сколько уже побывало на моём месте?»
Остальные, не выказывая неповиновения и, следуя примеру светловолосой, смиренно протягивают женщине оголённые, такие же тощие запястья и милитарийка с непроницаемым лицом одному за другим на сгибе вводит в вену короткую иглу. Ни единого звука в салоне, ни единого всхлипа. Эти дети либо привыкли к боли, либо «дрожат» от страха.
Вскоре очередь доходит и до Тилии, но она лишь задирает подбородок и, не мигая, с вызовом смотрит в глаза женщине. Она ни за что не станет помогать карателям, вводить в её вену эту дрянь!
— Тебе что особое приглашение нужно? — щуриться милитарийка, демонстративно поднимая вверх руку с наполненным до половины шприцем. Застывшая на кончике иглы капля тут же хищно вспыхивает на заглядывающем в зарешёченные окна солнце. — Либо ты сама, либо тебе помогут.
Но Тилия не шевелится, прикидывая в уме свои шансы. Что они предпримут, если она откажется? Не убьют же? Законом это запрещено — второй эдикт:
«За любое преступление, будь то кража, неповиновение властям или даже убийство, карают изгнанием».
Считается, что это ненамного лучше смерти, но так было решено ещё задолго до её рождения. Может, изгонят из города? Но ведь она и так уже за пределами Нового Вавилона и даже Пекла, где ещё была хоть какая-то надежда вернуться домой.
— Я повторять не стану! — рот женщины кривиться, в глазах застыли отвращение и ненависть. — Мне плевать, что там у тебя на уме. У меня приказ. За неповиновение…
Голос милитарийки обрывается, и угроза остаётся не высказанной. Тилия едва сдерживается, чтобы не бросить женщине в лицо: «И что тогда?» Но та промывка мозгов, которой она подвергалась на протяжении всей жизни, сначала, как колонистка, а затем и как адепт, делает своё дело. Тилия не решается заговорить без разрешения.
Ей не понятны ни злоба, ни презрение, которые испытывает к ней эта незнакомка в чёрном и остаётся только гадать, чем же она так прогневала Совет, что даже эта карательница полна дикой ненависти. Уверенна только в одном — этим людям ничего не стоит бросить её одну прямо посреди безжизненной пустыни. А самое большее, на что может надеяться человек без воды в таком месте — это медленная смерть от обезвоживания. Ну, продержится она максимум до следующего утра, пока безжалостное солнце вновь не поднимется на востоке и не примется за работу. А что дальше?
Тилия этого точно не знала, но поговаривали, что за пределами города, даже на, казалось бы, мёртвой земле, кипела жизнь. Животные не вымерли, по крайней мере, не все виды. Звери, как и люди, перебрались под землю, лишь с приходом ночи выбираясь на поверхность в поисках пропитания.
Вот чем она может стать — пропитанием!
«Можно попытаться сбежать… вернуться», — приходит в голову спасительная мысль, и Тилия сквозь зарешёченное окно окидывает ищущим взглядом бескрайнюю пустыню. Но вокруг лишь пустота, если песок и выбеленное зноем небо можно так назвать. Ни единого тёмного пятнышка на мерцающем горизонте и так тысячи и тысячи стадий до любого из семи городов, объединённых в Союз. Но пешком до них не добраться. Никто не способен прожить и дня под палящим солнцем этого жестокого мира, оставленного им словно в назидание Первыми Людьми.
А в следующую секунду совсем близко раздаётся предупреждающий треск и несколько облучённых, в том числе и Тилия вздрагивают от неожиданности. Синеватый разряд на долю секунды вспыхивает на конце дубинки, сидящего напротив карателя, отражаясь в его глазах, и так же молниеносно исчезает, оставляя лишь гул в ушах и непреодолимое чувство страха. Милитарийцам надоело ждать, и они готовы в любую секунду применить своё смертоносное оружие. Где-то она слышала, что первый разряд валит на землю, второй останавливает сердце.