Тригон. Изгнанная
Шрифт:
Понимая, что ей не оставили выбора, Тилия нехотя подчиняется, вытягивая вперёд дрожащую руку и вот уже карательница, мёртвой хваткой вцепившись в её бледное запястье, закатывает серый рукав и не церемонясь вонзает иглу. На всё про всё уходит пара секунд. Бесцветная жидкость, попадая в вену, тут же начинает нестерпимо печь под кожей и Тилия, морщась, неосознанно, большим пальцем растирает место укола, после чего сгибает руку в локте. Сотни раз видела, как отец делал так же.
В его обязанности входила обязательная вакцинация всех без исключения колонистов — чипированных, конечно. Вот почему жители Пекла не «трогали» его — он лечил их. Отправлялся за внешние ворота Башни и пытался помочь облучённым.
В такие дни Тилия, будучи уже далеко не ребёнком, стремя голову неслась в свою комнату и, прижавшись лбом к нагретому солнцем стеклу, с беспокойством наблюдала, как далеко внизу гоминиды терпеливо выстраивались в длинные очереди у ворот, заполняя площадь, а милитарийцы тем временем проверяли каждого призмой-сканером.
Такой плановый осмотр проводили раз в пару месяцев. И всякий раз она со страхом следила за тем, что происходило внизу. Боялась за отца, хотя никому и никогда не говорила об этом. Это слабость, которую она не могла себе позволить. Ведь она дитя Башни и только.
И это продолжалось из года в год. Больше всего власти боялись эпидемий, как случилось в одном из городов-спутников. Болезнь унесла жизни большей части населения города Парии, или как ещё его называли — каменный город. Ни люди, ни облучённые уже не смогли оправиться.
Но, несмотря на трагедию парийцев, жители Пекла всё чаще стали избавлялся от чипов, становясь невидимыми для сканеров карателей, а значит, не имея права на помощь врача. Таких отец лечил скрытно. Не редко в свой единственный выходной он отправлялся в наружный город, а когда под вечер возвращался домой: измотанный, с прихваченной загаром кожей и в провонявшей одежде — долго смывал с себя грязь и песок. Жадно набрасывался на скудную еду, что оставляла ему мать и никогда не говорил.
Да и не нужно было ничего объяснять. Его жена и дети и так знали, что творится снаружи. Кое-что рассказывал его старший брат Станум, кое о чём, несмотря на круглосуточный надзор, шептались в общих коридорах. И чаще всего после таких походов на столе отца появлялась новая запрещённая книга. Иногда лишь тонкая брошюрка с загнутыми, растрепавшимися краями, иногда целый фолиант на несколько сот страниц в жёстком переплёте. Изредка попадались даже с картинками, что было ценнее всего, потому что это помогало лучше понять мир Первых Людей. Отец радовался такому подарку, словно ребёнок новой игрушке.
Когда веки тяжелеют, а голова, несмотря, на усилия держать её прямо начинает заваливаться вперёд, Тилия, наконец, осознаёт, что битва с системой проиграна. От неё решили избавиться и сделали это! Даже не понадобилось разрешения родных, ведь она всё ещё является собственностью колонии, в каком бы статусе она не находилась: адепт или изгнанная.
«А теперь может уже мёртвая», — мысль о том, что Тилия, должно быть, умирает, последнее, что посещает её перед тем, как она проваливается в обволакивающую, словно пушистое одеяло, темноту.
Глава 4
Оглушительный гул, вторгается в сознание, когда она приходит в себя. Пытается пошевелить затёкшими руками, но всё без толку — она в ловушке. Что-то жёсткое и прочное удерживает её одеревеневшее тело на месте, и паника тут же накатывает ледяной волной, лишая единственного — воли. Сколько она не пытается вспомнить, что произошло, память упрямо отказывается возвращаться к хозяйке.
Голова тяжёлая и мозг ещё не способен отдавать чёткие приказы онемевшему телу, но это ещё полбеды. Что-то не так с её спиной: верхняя её часть — где-то в области правой лопатки — горит адским пламенем, словно с неё заживо содрали кожу. Да ещё эти дурацкие волосы. Гордость её матери! Их словно кто-то пытается оторвать вместе с кожей, и приходиться со всей силы сжимать челюсти, чтобы сдержать рвущийся наружу крик боли.
Изо всех сил пытаясь заглушить приступ паники, Тилии с трудом, но всё же удаётся освободить одну руку, с облегчением чувствуя, как к той медленно возвращается чувствительность. На очереди волосы. На борьбу с невидимым противником уходит какое-то время, но когда её разрываемая от боли голова, наконец, чувствует долгожданную свободу, из груди вырывается вздох облегчения.
И в этот самый момент воспоминания вихрем вторгаются в одурманенный мозг: набитая адептами комната подготовки, молчаливые, безразличные ко всему, даже к человеческому горю, конвоиры в чёрном, долгий путь по лестнице, милитарийка с личным номером «ноль-ноль-восемь». Перед глазами тут же появляется расплывчатая картинка из прошлого: обтянутые перчатками женские руки вводят в вену бесцветную жидкость.
Её усыпили!
Тилия распахивает глаза, но, сколько не пытается хоть что-то разглядеть, вокруг всё та же непроглядная темнота. А ужаснее всего то, что с каждой минутой ей становится всё труднее дышать. Да ещё этот тошнотворный запах немытых тел. Стоит только осознать, что это может значить, как она цепенеет, забывая про все неудобства, ещё секунду назад вызывающие неподдельную тревогу. Облучённые!
Тошнота тут же подступает к пересохшему от страха горлу и Тилия судорожно проталкивает подступивший ком обратно, понимая, что, если не успокоить взбунтовавшийся желудок, в этой адовой ловушке из гоминидских лохмотьев она просто захлебнётся собственной рвотой. А непрерывная качка из стороны в сторону и оглушающий гул, кажется, поселившийся прямо внутри её собственного тела только добавляют остроту ощущениям.
«Где я? Неужели каратели бросили меня вместе с этими существами?» — чувствуя, как страх сковывает тело, гадает Тилия, вспоминая враждебные взгляды и понимая, что ей, во что бы то ни стало, нужно выбираться.
Наспех ощупав себя свободной рукой, она пытается понять, что её удерживает в тисках. Под грудью, так что не продохнуть, животом и бёдрами нечто похожее на тонкие канаты, до боли врезающиеся в тело, и чтобы хоть немного облегчить своё положение, она просовывает руку сквозь удерживающие её преграды, пытаясь нащупать хоть какую-то опору, но пальцы то и дело проваливаются в пугающую пустоту.
Паника с новой силой завладевает телом Тилии, и она начинает задыхаться. Перед глазами уже пляшут багровые круги, когда она из последних сил, до хруста в позвонках выворачивает шею, наконец, освобождая из зловонного плена нижнюю часть лица, и судорожно втягивает воздух, тут же до отказа наполнивший горящие огнём, изголодавшиеся лёгкие.
«Будь сильной, даже если будет казаться, что хуже уже быть не может, — вспоминаются давние слова дяди, побуждая её дать своему подсознанию установку. — Сделай медленный вдох, успокой сердце и прими произошедшее, как должное. Мир суров и подарки не делает… особенно таким как ты».
Тогда она не восприняла всерьёз его наставление, ставшее для неё пророческими, сейчас же была благодарна и сделала всё, как учил Станум. Медленный вдох. Выдох. И снова вдох… И вот спустя пару минут прерывистое, истеричное дыхание выравнивается, пульс приходит в норму, а затуманенный паникой разум проясняется. Окружающий её смрад всё ещё чувствуется, но уже не так сильно. Или может она уже привыкла?
Когда близость смерти от удушья уходит на второй план, из тёмных глубин её подсознания выползают, словно чудовища из своих нор, новые страхи, заставляя Тилию судорожно искать ответы на вопросы: Неужели ей судьбой предначертано умереть в этой жуткой помойке? Этого от неё ждут те, кто бросил её здесь? Но самое ужасное, что никто об этом даже не узнает — родители, скорее всего, уверены, что их дочь уже на полпути к Обители в преддверие новой жизни и такой долгожданной свободы.