Чтение онлайн

Но это слово отозвалось эхом в моем бодрствующем сознании.

Остерегаться.

Это слово не давало мне покоя, преследовало меня, не давало мне замолчать. Кто его написал и почему? Что оно значило?

Цинна не придал значения инциденту, но был достаточно обеспокоен, чтобы рассказать мне. Я не придал этому значения, хотя он и просил меня о помощи.

Столько всего произошло, что отвлекло меня.

Возможно ли, что нацарапанное на песке слово было вполне реальным предупреждением, каким-то образом связанным со смертью Цинны?

Это означало бы, что убийство Цинны не было случайностью.

Не ужасный, бессмысленный удар судьбы, а преднамеренный, целенаправленный, заранее спланированный. Был заговор,

Тогда – точно так же, как существовал заговор с целью убийства Цезаря, и столь же тайный. Но кто-то, знавший об этом заговоре, возможно, даже участвовавший в нём, попытался, пусть и косвенно, но слабо, предупредить Цинну, нацарапав это слово на песке там, где тот его непременно увидит. Слабое или нет, это предупреждение побудило Цинну обратиться ко мне за советом – и за помощью, несмотря на всю пользу, которую оно ему принесло. Я нашёл его историю довольно интересной, но совершенно забыл о ней в суматошных днях, предшествовавших смерти Цезаря. Я ничего не сделал, чтобы спасти его. Теперь это слово не оставляло меня в покое.

Остерегаться.

Если убийство Цинны действительно было результатом заговора, то обстоятельства его смерти не были случайными. Кто-то, желавший его смерти, воспользовался насилием и хаосом, окружавшими похороны Цезаря, и широко известным фактом, что уже дважды толпа пыталась убить другого Цинну, чтобы представить его смерть не запланированной, а спонтанной, не преднамеренной, а случайной, извращённым и трагическим случаем ошибочного опознания.

Но нет, что-то в этой идее было не так. Если Цинну, моего Цинну, убили намеренно, из-за какой-то личной или политической неприязни, то как объяснить безумие убийц, которые не только обезглавили его, но и разорвали на части, не оставив после себя ничего? Наёмные убийцы так бы не поступили.

Наёмные убийцы просто убили бы его, перерезав горло или ударив ножом в сердце, а затем скрылись бы как можно быстрее. Они бы не стали расчленять его и скрывать с останками.

Маловероятно, что толпа, разъярённая видом человека, которого приняли за другого Цинну, решилась бы убить его столь зверским образом. Возможно, способ убийства Цинны указывает не на спонтанность, а на противоположное – на то, что убийство было полностью преднамеренным? Но почему именно обезглавливание? Почему именно расчленение?

Лежа без сна посреди ночи, я пытался вспомнить, что именно произошло, что именно я видел, но мои воспоминания стали ещё более туманными и спутанными. Возможно, из-за ударов по голове, а может быть, из-за позднего часа. Я мог вспомнить лишь мимолётные образы, кровавые и ужасающие, едва различимые на фоне кошмаров, в которые я постепенно погружался.

OceanofPDF.com

ДЕНЬ ЧЕТЫРНАДЦАТЫЙ: 23 МАРТА

OceanofPDF.com

XLIX

На следующее утро, вместо того чтобы спать допоздна — что было бы моей прерогативой в мой шестьдесят шестой день рождения — я проснулся на рассвете, разбуженный визитом Цинны.

В моём дремотном сне, когда я был на грани потери сознания, передо мной появился Цинна, голова которого вернулась на свои места. Когда он открыл рот, я очень отчётливо услышал его.

«Вы слышали, но не слышали. Вы видели, но не видели. Вы знаете, но не знаете, потому что не хотите знать».

«Что это за чушь? Стихотворение? Загадка?» — спросил я.

— возможно, вслух, потому что я внезапно проснулся.

Я не просто бодрствовал, но и дрожал, охваченный тем неповторимым ощущением, которое возникает лишь тогда, когда находишься в непосредственной близости от чудовищной истины. Я пытался уловить его, но оно ускользало; это было словно пытаться удержать каплю ртути кончиком пальца. Это мучило – ощущение близости, но не знания истины о смерти Цинны, ощущение на грани познания, предчувствие какого-то намёка на истину, но не саму истину, словно чувствуешь запах пищи перед тем, как её съесть – нет, не запах еды, а другой запах… запах мирры…

Когда я в последний раз чувствовал запах мирры? На похоронах, конечно… и во сне… и в доме Цинны, когда я навестил Сафо. Но когда я до этого в последний раз чувствовал этот запах?

Это было на месте убийства. В то время как все остальные детали спутались в моей памяти, этот запах остался ярким – настолько ярким, что, вспоминая его, я словно заново переживал тот самый момент. Внезапно я понял, откуда он исходил. Он исходил не от погребального костра Цезаря, который был довольно далеко, а откуда-то гораздо ближе.

И я чувствовал не сам дым, а аромат мирры, исходивший извне, словно от одежды, пропитанной этим ароматом, – от одежды. Запах становился сильнее, а не слабее, по мере того как прохожие разбегались, а убийцы продолжали свою бойню. Может быть, он исходил от одежды убийц?

Да, потому что, когда они окружили меня и прижались друг к другу, запах мирры стал еще сильнее, почти невыносимым, а когда они ушли, запах исчез.

Потрудившись надеть только простую тунику — на тогу у меня не было времени, — я разбудил Давуса и заставил его быстро одеться, а затем погнал его, как собака пасет быка, через дом и за дверь.

«Куда мы идем?» — пробормотал он, протирая глаза ото сна.

«К дому Цинны! Не отставайте!» — крикнул я, потому что чувствовал необходимость идти очень быстро.

Ещё до того, как я постучал в дверь, сквозь собственное прерывистое дыхание я услышал пронзительный вопль изнутри. Я продолжал стучать, пока раб не открыл дверь, тогда я оттолкнул раба и вбежал внутрь. В комнате со световым окном, где проходили похороны, Поликсо, сотрясаемая рыданиями, лежала на полу.

Я пришёл, чтобы встретиться с дочерью Цинны, но этому не суждено было сбыться. На верёвке с петлёй, привязанной к потолку, висело безжизненное тело Сафо. Прямо под ней, на полу, стояла урна с прахом стихов её отца.

Позади меня Давус ахнул от увиденного.

Вы видели, но не увидели.

Что именно я видел, когда его убили? Я видел, как рука, похожая на когтистую лапу, держала голову Цинны за волосы – довольно…

В буквальном смысле коготь, как я позже представил себе, коготь фурии. Но голову Цинны держала не фурия и не какое-либо другое божественное или сверхъестественное существо. Это была рука обычной смертной женщины – конечно, скрюченная, костлявая и морщинистая, и чёрная, как когти фурии: рука Поликсо, та самая рука, которая вчера, на моих глазах, возложила на погребальный костёр свиток Орфея и Пенфея.

Няня подняла глаза и увидела меня. Её лицо исказилось от горя, чёрная кожа была такой же сморщенной и корявой, как и её руки. «Я проснулась и обнаружила её… вот такой!» — простонала она.

«Должно быть, она сделала это… среди ночи… в тот тихий час… когда пламя духа угасает. О, моя Сафо!»

Меня пробрала дрожь. Неужели это случилось в тот самый момент, когда я проснулась в холодном поту? Неужели это был миг смерти Сафо?

«Это была её первая попытка?» — спросил я. В отличие от мыслей, бушевавших в моей голове, слова, которые я произносил, были довольно приглушёнными и спокойными.