Чтение онлайн

Август

Город возник неожиданно из бесконечного серого: топей, лесов, туго натянутых линий просек, из свинцовых прожилок рек. На многие километры растянулся он вдоль реки, и сверху хорошо было видно двухэтажный мост и суда на рейде. Тут преобладали уже желтые тона: свежих досок, сложенных в штабеля на лесозаводах, покатых крыш, песка пляжей, бурой, пропитанной торфом воды большой реки. Линия горизонта быстро падала — самолет лег на крыло — и, покачиваясь, уплыла в сторону. Все ближе, ощутимее земля, стремительнее бег полей, болот, деревьев, игрушечных машин на дорогах...

Арсений откинулся на спинку кресла. Отступило все, чем он жил последнее время и еще эти два часа в самолете. Погрузка, выгрузка, чистота на судне, порт назначения... Десять лет будто сброшены с плеч, ему снова двадцать пять, и снова — юношеское ощущение легкости, праздника и свободы. Хорошо вот так: отрешиться от всех забот, вырваться из железного распорядка вахт, не отмечать в предутренние часы курс на карте, не мерзнуть и не глядеть в черноту, а спать ночами — и вдыхать запах Танькиных волос... Он позвонит ей тотчас же — сегодня они будут вместе—и увезет ее на юг. Славно!

Придется еще зайти, правда, в больницу к стармеху. Поручение экипажа, сам капитан просил. Да как идти-то? Поссорились они. Размолвка, кажется, пустяковая, а столько крови попортила! И все из-за того, что чересчур грубо, видите ли, Арсений отчитал вахтенного. Приказал снять с вахты. Правильно отчитал: уснул тот у трапа! Лицо судна называется! А стармех прицепился. Дескать, сам выпил, так уж сиди в каюте и не высовывайся. Да матроса этого вообще надо было списать с судна, пожалели еще человека! Ни помполит, ни капитан Арсению слова не сказали, а Климушин решил побеседовать на педагогические темы. Думает, с отцом на одной посудине плавал, так теперь всю жизнь может воспитывать?..

Арсений еще думал о ссоре со стармехом, когда легкой своей походкой — в юности специально тренировался, чтоб каждый шаг прочувствовать до конца, до кончиков пальцев — поднялся по лестнице аэровокзала, прошел через боковой холл, где за высокими столиками люди торопливо обжигались кофе, к телефону-автомату.

Привычное, хотя и забытое немного сочетание цифр... Ответила подруга Татьяны.

— Татьяну Борисовну, пожалуйста. Услышал ее шаги, очень быстрые, и шорох.

— Алло,— проговорила она с таким придыханием, что у него все замерло внутри.

— Здравствуй! Узнаешь? Ждала?

— Арсений! Как снег на голову!

— Сию минуту с самолета и сразу звоню тебе. Ценишь?

— Ценю.

— Отпразднуем встречу?

Татьяна ответила не сразу, голос потускнел, будто она вновь была за тридевять земель от него.

— Это как водится, милый...

Арсению показалось, что она ждет от него каких-то других слов, и он поторопился выложить козыри:

— Кстати, чемоданы у вас уложены, миледи? Мы завтра же летим на юг. Лучшее время отпуска — август.

Татьяна не обрадовалась, как он ожидал.

— Это невозможно, у меня по графику в декабре...

— Сходи к начальнику, попроси. Вечером зайду к тебе. Поужинаем в «Полярном», потанцуем...

Он говорил негромко, чтоб не слышали те, кто стоял в очереди у телефона, и оттого все выходило особенно нежно, так что Арсению и самому нравилось. Ответы Татьяны, правда, как-то странно коротки, хотя он и чувствовал трепет ее голоса. При подруге, что ли, не хочет говорить? Ладно, вечером все будет ясно.

Насвистывая «Жил на свете капитан», Арсений зашагал к остановке автобуса. Скорее в город! Задевал чьи-то плечи и спины и чуть покачивался, когда автобус подпрыгивал на тяжелых бетонных плитах. Жадно глядел в окно — соскучился...

Справа от Арсения заговорили о северных диалектах. Москвичи, экспедиция? Много их теперь здесь бывает. Среди филологов — светловолосая, коротко стриженая девушка в черных вельветовых брючках и белой водолазке. На мгновение — глаза в глаза... Будь другой день и другое настроение, он непременно бы завел разговор. Но не теперь... И все-таки, выскочив из автобуса, Арсений подождал минутку и, когда студентка появилась в дверях, подхватил ее чемодан и помог спрыгнуть с подножки. Она глянула удивленно и доверчиво.

— Спасибо!

У такого начала могло быть очень интересное продолжение, но ведь он дал обет: думать сегодня только о Татьяне. И Арсений, кивнув на прощание, направился к набережной. Обернулся, почувствовав чей-то взгляд, Она! Помахал рукой. Ему стало тепло, словно от деревянных улиц деревянного города потянуло жарким дыханием сосны.

Здесь всегда ветрено, в этом уголке набережной, изогнутом синусоидой. Арсений облокотился на перила и замер, впитывая нещедрое тепло августовского дня, угадывая в речном ветре влажность близкого моря, прислушиваясь к чавканью землечерпалки. В глаза ему вдруг ударило солнце. Не то, которое распласталось на густых ветвях высоких, раскидистых деревьев, а другое, снизу, с реки. Огромный теплоход потерялся, скрылся в его зеркальном сиянии. Старпом надвинул пониже свою темно-синюю фуражку с жестким козырьком, чтоб глазам не было больно.

Жил Арсений на втором этаже небольшого особнячка, построенного в прошлом веке каким-то купцом. Ажурная чугунная решетка балкона была старинной работы, прочная, на века здесь поставленная, как весь этот дом, как низкие, осанистые, петровские торговые дворы рядом, в соседнем квартале. Арсений невольно приостановился, любуясь затейливым рисунком черной вязи, игрой линий, пятен, теней, потом медленно поднялся к себе.

Он любил свой дом за. то, что из окон можно было видеть легкие стежки нарядных белых яхт, неустанное движение трудяг катеров, праздничный бег пассажирских судов, уверенный ход транспортов, обошедших полмира,— всю хлопотливую жизнь большей реки. И еще закаты. Арсений много плавал, но нигде не видел более чистых, холодных и торжественных тонов, как из окна своей комнаты.

В квартире тяжелый дух — давно не проветривалась. Везде толстым слоем лежала пыль. Арсений любил уют своей холостяцкой квартиры и изредка с удовольствием наводил здесь порядок: перетряхивал книги, стирал пыль и мыл пол. Но этим он займется завтра, а сегодняшний вечер принадлежит Татьяне.

Вот только Климушин... Успеть бы навестить его... Арсений подошел к телефону. В регистратуру? Нет, раньше Глебу, приятелю-однокашнику. Он хирург, наверняка знает, как дела у Федора Константиновича.

В школе они были неразлучны. Арсений верховодил в классе. Глеб первым шел за ним. Как правило, заводил Глеб:

— Сень, расскажи про отца...

И в сотый раз, безумно фантазируя, с гордостью рассказывал Сенька, как капитан завел судно во льды и дал приказ перекрасить его в белый цвет, чтобы фашистские летчики не могли его обнаружить... У слушателей замирали сердца.

Сенька уводил ребят с уроков, дрался во дворе школы, отправлялся с «экипажем» на острова. Глеб был его тенью, первым помощником во всех мальчишеских проделках. И решения трудных задач по физике Глеб, как и другие ребята, не раз списывал у Арсения... Жизнь разлучила их: школа осталась позади, и дружба разладилась сама собой. Быть может, Глеб искал свой путь и не хотел больше подчиняться кумиру... Правда,