Чтение онлайн

Ночью в проливе как где-нибудь в Подмосковье: огни, огни... Точно деревни и хуторки рядом. Это суда идут. А в кают-компании устроился на приемнике зяблик. Другие птицы отдохнут и улетают, а этому понравилось в гостях...

— Что же вы замолчали, говорите, говорите...

— Значит, так. Птиц Федор Константиныч любит. Что еще?.. И как мы с вами на Малом прежде не встретились? Я ж охотиться туда ездил. Вам там нравилось? Иногда хочется пожить на маяке подольше... Да, Климушин — один из лучших механиков пароходства. Машина у нас старая, а работает, как часы. Рационализатор. Человек справедливый. В партбюро его часто выбирают. Понимаете, его как-то все касается, даже мне от него доставалось...

— Вам?

Девушка поглядела на Арсения удивленно. Она не знала и не могла знать, почему речистый бравый моряк заговорил вдруг об ее отце как-то уж очень официально, будто характеристику на него составлял. Катя смутно чувствовала, что Арсений ведет себя не так легко и свободно, как он, наверное, привык. У нее было странное такое ощущение, что он все время себя подправляет. Может быть, чтоб не обидеть ее? Но чем?

— Арсений Никитич! Так что у вас произошло с отцом?

Арсений встрепенулся, поглядел на Катю, даже приостановился.

— Это вам неинтересно. Лучше скажите, вы сами в море бывали?

— Да нет. Я плохо представляю вашу жизнь. По кино, книгам...

— Но море вы, конечно, любите? Море многие любят. Купаться и отдыхать. А тут совсем другое. Человек все время в пути. И в отпуске уже сидеть на одном месте невозможно — хочется все время куда-то ехать, привычка такая... Моряк — это даже не профессия, это склад характера... Народ у нас выдержанный, неторопливый, со стороны поглядишь, даже с ленцой. Но вот попадаем в шторм. Да еще в северных широтах! На всем — корка льда. Крепления ослабли — груз на палубе пополз! Крен! А крен — это значит, что и перевернуться недолго... Не раз бывали в ситуациях — хуже не придумаешь! Капитан на мостике, стармех в машине, остальные лед рубят — и за борт его! Сутками из робы не вылазишь... Иначе судно в айсберг превратится, и все, хана! И это в мирное время. А отец ваш в войну плавал... А в войну палубная команда еще может спастись, если судно тонет или горит, а уж машинной не выбраться... На «Сибирякове» в сорок втором году стармех сам кингстоны открыл — пароход на дно отправили, чтоб врагу не отдать... И погибли...

Дорога вышла на взгорье. Все вокруг: далекие леса и лесочки, кошачьи изгибы холмов, замысловатые петельки речек — было окутано зеленоватой дымкой.

— Дождя бы, грозы сейчас...

Кате казалось, что они идут слишком медленно, и красота, ленивая, сладкая от дурмана цветов, раздражала ее.

— Ой, что я говорю, Арсений Никитич! Не надо грозы, не то самолеты не полетят. Поспешим! Вот будет весело, если хвост самолета увидим... А что за операция, вы не сказали, чем отец болен?

— Язва...

Они сидели теперь в маленькой избушке на краю летного поля. Катя подолгу молчала, потом заглядывала в комнату дежурного и в сотый раз спрашивала, будет ли самолет, Арсений, чувствуя, видно, перемену в настроении девушки, не пытался отвлечь ее разговорами, курил на крылечке сигарету за сигаретой.

— Диспетчеры знать ничего не хотят! Сидят тут — для чего, спрашивается! — Катя подошла к Арсению.— Что делать-то?

И тут они увидели, как подъехал «газик», из него тяжеловато вылез Виктор Петрович, кивнул им и скрылся в комнатке дежурных. Арсений и Катя теперь сидели рядом на скамеечке против двери, где висела табличка «Посторонним вход воспрещен». Слышно было, как там, за этой всемогущей дверью, кричал по телефону, кого-то в чем-то убеждал начальник метеостанции, человек, от которого здесь зависела погода и непогода — и, как оказалось, многое другое. Во всяком случае, он вывалился, из двери очень довольный.

— Уговорил. Сейчас завернут самолет. Улетите. Вы уж Катю доставьте до места, Арсений Никитич. И спасибо вам..

— Это не мне, это вам — спасибо. Не вы — не улететь бы нам.

Так разговаривали они, один — высокий, стройный, другой — низенький, полноватый, жали друг другу руки, похлопывали по плечам. А Катя чуть улыбалась, помалкивала...

...И вот маленький самолетик запрыгал по черной сухой земле, поднимая клубы пыли. Катя, прикусив губу, на секунду ткнулась Виктору Петровичу в плечо, потом поглядела очень серьезно и пошла к самолету.

В вестибюле больницы Катя стояла, приподнявшись на цыпочки, и смотрела, как ее спутник пишет записку врачу. Лицо она зажала ладонью, отчего видны были только ее глаза — тревожно распахнутые черные глаза. Доктор спустился сверху мгновенно, словно только и ждал этой записки.

— Глеб, познакомься, это Катя Климушина.

— Глеб Иванович. Хорошо, что приехали. Думаю, уже сегодня увидитесь с отцом. А пока разрешите, я на минутку уведу Арсения Никитича.— И они отошли в сторону. Катя только гадала, о чем же сухо, без улыбки говорит хирург моряку; нет, вот доктор улыбнулся, широко, радостно... Да они и не об отце вовсе, ну, конечно, у них свои дела. Но вот оба обернулись. Вспомнили.

— Пойдемте наверх.

Врач куда-то исчез, а Арсений с Катей, накинув белые халаты, торопливо поднялись по широкой холодной лестнице на второй этаж, в какой-то кабинет. Закрылась черная дверь. Катя тяжело опустилась в кресло.

— Не жалейте меня, ради бога. Скажите прямо, что с отцом. Я же видела, доктор что-то говорил вам...

Арсений медленно распечатывал пачку сигарет.

— Федора Константиновича оперировали. Как полегчает ему — нас позовут.

Молчание. Арсений листал какой-то медицинский справочник, Катя шагами мерила комнату. Представление о времени было расплывчатым, неопределенным... Заглянула нянечка:

— Ужин возьмите...

— Видите, заботятся,— ободряюще улыбнулся Арсений.

р Арсений Никитич, этот хирург — ваш друг. Спросили бы, как дела у отца, мы так давно здесь... Арсений вышел в коридор, вскоре вернулся:

— Попросил сестричку поискать Глеба...

Но ни доктора Ямпольского, ни известий о Климуши-не. Тарелки не тронуты, и каша уже покрылась корочкой. Арсений стоял у окна, потом резко повернулся, попытался потушить сигарету и только сломал ее о пепельницу. Катя сгорбилась в кресле, даже не пошевелилась, когда Арсений чертыхнулся.

И вот, наконец, пришла минута, которую они ждали,— и пришла вдруг, внезапно, резким голосом медицинской сестры ворвалась в тишину, так что они оба вздрогнули:

— Климушину просят в палату. Нет-нет, только Климушину.— Это строго — Арсению, который тоже, поправляя халат, бросился к двери. Катя еще раз оглянулась. Старпом кивнул ей: «Иди!»

...Катя, едва держась на ногах, вошла в палату. Боялась первых слов, боялась, что нервы не выдержат. Сестра проводила ее к постели, пододвинула стул.

— Я разбужу его...

— Не надо, пусть поспит,— шепотом ответила Катя. Она была даже рада тому, что сначала может проста

поглядеть на отца, вот так посидеть рядом. Ни одной знакомой черты не находила она в этом сером лице с запавшими щеками и большим носом, но было в нем что-то неуловимо родное. Вот выцветшие светлые глаза приоткрылись, взгляд медленно скользнул по потолку, стенам. Катя напряженно ждала того момента, когда отец заметит ее.

— Катя здесь. Вы слышите меня? — голос сестры настойчив.