Чтение онлайн

— Что случилось?

Я вижу слезы в его глазах. Сажусь рядом с ним.

— Рей умер, — говорит он мне. — Он внезапно скончался вчера ночью, от сердечного приступа.

Мне становится трудно дышать, и я начинаю плакать. Пока остальные пациенты и сотрудники центра рассаживаются по своим местам, я просто плачу.

Джиму труднее всего смириться со смертью Рея. Рей был для него как отец, они оба это понимали. Печальное известие настолько шокирует Джима, что ему становится дурно. Он рыдает, и я слышу, как он бежит в туалет, где его рвет. Все, кто знал Рея, выступают по очереди, говорят о том, как он повлиял на нас. Крис плачет, даже воздух в комнате как будто густеет от печали и горя. Сильный, толстый Джим весь скрючился, прижимается ко мне. Я целую его в лоб прежде, чем успеваю опомниться и одернуть себя. Как только собрание заканчивается, Джим тут же бежит к своему домику и хлопает дверью, запираясь там. А я отправляюсь покурить. Ни с кем не разговариваю. Пытаюсь уговорить себя пойти на следующий урок, но мне вдруг становится холодно и все тело сотрясает дрожь. Я никак не могу с этим справиться. Это конвульсии и судороги. Мое тело, похоже, реагирует на стресс само по себе, независимо от разума. Мне приходится извиниться и пойти отлеживаться в своем домике. Приступ дрожи длится несколько часов. Мне так холодно, что кажется, будто даже глубины души насквозь проморозило. Ноги конвульсивно подергиваются, а разум словно охвачен огнем лихорадки. На деревянных перегородках, отделяющих меня от соседской половины дома, проступают человеческие лица. Узоры и зазубрины на древесине складываются в знакомые очертания, я не могу отвести взгляд.

Есть нечто удивительное в том, как я теперь воспринимаю окружающий мир. Не знаю, что именно тут со мной сотворили, но несмотря на все трудности, я благодарен им за то, что теперь могу отчетливо прочувствовать каждую эмоцию. Энни говорила, что это первый шаг: заглянуть в себя… испытать эмоции…смириться с прошлым. Так я и поступил — признал всю ту боль и страдания, что я причинил любящим меня людям, людям, которых люблю я.

Как бы то ни было, Энни хочет, чтобы в следующем месяце я провел выходные с папой и мамой. Они согласились приехать сюда, несмотря на то, что прошло лет пять с тех пор, как я встречался с ними обоими одновременно. Разумеется, я нервничаю из-за предстоящей встречи. Я многое хотел бы им сказать, но вряд ли словами можно выразить всю мою печаль и раскаяние. Думаю, что бессмысленно говорить, как сильно я сожалею. Все равно, что пытаться залепить пластырем рану, полученную от выстрела из дробовика. Не думаю, что у меня выйдет компенсировать нанесенный им ущерб. На самом деле, я не верю даже в то, что свою жизнь сумею вновь наладить. Я снова и снова размышляю о том, как все разрушил. Я разрушил собственный мир, затем отстроил заново, затем вновь разрушил и снова построил и тд. и тд. Это просто ошеломляет. Дело в том, что каждый раз, когда я думал, что готов сдаться, что выкарабкаться невозможно и остается только свернуться где-нибудь клубком и умереть, я, ну, все равно продолжал бороться. В смысле, мне каким-то образом удавалось дожить до конца дня, а потом проделать тот же фокус с днем следующим. Даже не знаю, что именно вынуждает меня продолжать толкать в гору этот валун. Наверное, мне каждый раз удавалось сохранить в душе крохотную надежду на то, что уж сейчас-то я точно смогу забраться немного выше и еще выше.

На этот раз я не отступлю и не рухну вниз. Во мне есть воля к жизни, пускай она временами и ослабевает, но все равно помогает мне продвигаться вперед. И чем дольше я нахожусь здесь, тем больше верю в это. Наибольшее влияние на меня оказывают даже не психотерапевты, а другие пациенты. Здесь собрались просто потрясающие люди, рядом с ними я не чувствую себя неудачником. Все остальные ребята проебались так же сильно, как и я (если не больше). Мы все тесно связаны. В каком-то смысле, дни, проведенные здесь — самые счастливые в моей жизни. В свободное от занятий время мы тусуемся в курилке, болтаем обо всем и смеемся, как сумасшедшие. Я проникаюсь доверием к своим новым знакомым и внимательно слушаю их, когда они рассказывают что-то о своей жизни. Я уважаю их и уважаю то, как они трудятся ради своего выздоровления.

Поэтому я задаюсь вопросом: почему же я не прислушиваюсь к их советам насчет моих отношений с Зельдой? Почему так боюсь потерять ее? Мне вдруг кажется, что я подведу этот центр, всех своих новых друзей, Рея и остальных, если не буду честен с собой.

Я спрашиваю себя: смогу ли я, будучи «чист», возобновить отношения с Зельдой? Я представляю, какой будет наша жизнь, когда я уеду отсюда. Придется вернуться в общежитие для бывших наркоманов и жить там, без машины, без телефона, без работы и без каких-либо планов на будущее. Могу ли я поверить, что Зельда останется со мной, несмотря ни на что? Честно говоря, нет. Кроме того, рядом с ней я всегда чувствую себя пустым местом. Уверенности в себе только наркота и добавляла. А без наркотиков мне вообще трудно смотреть в лицо реальности, решать повседневные проблемы. Выходит, что у меня никак не получилось бы остаться с Зельдой. Точнее, я вообще с трудом могу представить, как буду жить за пределами реабилитационного центра.

Больше всего хочется весь день просидеть под одеялом. Но я все же уговариваю себя встать. Судороги прекратились, теперь я хочу смыть пот с тела. Раздевшись в ванной, я опускаю взгляд на свою ногу. Сперва я думал, что, возможно, ударился ей обо что-то, пока валялся в отключке в процессе детоксикации. Ноготь на большом пальце странно потускнел, стал каким-то желтым и омертвевшим. В последнее время он перестал расти. Я ждал, что ноготь просто сам собой отвалится, а стало только хуже. Цвет изменился, теперь видно, что под ним есть зеленовато-белый гной. Наверное, это заражение.

Я всего один раз принимал душ, пока был на детоксикации. Перед первым визитом Зельды. Я хотел хорошо выглядеть в ее присутствии и вот тогда-то видимо и подцепил чертов грибок ногтя. На ноготь теперь противно смотреть, но в самой ситуации есть нечто ироничное.

Простояв некоторое время под струями воды, настолько горячей, что это едва можно вынести, я одеваюсь и шагаю по грязной дорожке к офису Энни. Курю сигарету.

К тому время, как я добираюсь до нужной двери, в голове моей роится уйма невысказанных мыслей. Даже не верится, что я успею обсудить все, что хочу.

Энни несколько раз напоминает мне о дыхательной гимнастике, которую не так-то просто сделать. Когда я завожу разговор о Зельде, Энни задает мне очень простой вопрос:

— Если ты понимаешь, что она тебе не подходит, то зачем же цепляешься за эти отношения?

Я гляжу на Энни с ее кучей макияжа и носом-пятачком, сидящую прямо напротив меня в этом тесном офисе. Ответ мне известен, вот только его стыдно произносить вслух. Думаю, что я с самого начала все прекрасно понимал, но если выскажу свои мысли, то они станут реальностью. И как мне, спрашивается, удастся взять слова назад, если они уже станут частью реальности?

Я встречаюсь с Зельдой, потому что верю, что если она полюбит меня, то я наконец-то понравлюсь самому себе. Это я и говорю Энни. Первый раз в жизни произношу это вслух.

— Почему? — спрашивает Энни. — Потому что она знаменита?

Мне стыдно, но я киваю головой. Признание звучит настолько жалко, что мне хочется немедля исчезнуть, свернуться клубком, провалиться сквозь землю.

Но Энни не позволяет сделать ничего подобного. Она заставляет меня поменять позу и сесть прямо. Заставляет смотреть ей прямо в глаза.

— Я сам себе не нравлюсь, — говорю я. — Я же пустое место.

Теперь я начинаю плакать, по лицу струятся горячие слезы.

— Ты вовсе не пустое место, — возражает она. — Останься здесь, с нами, Ник. Погрузись полностью в процесс лечения. Мы поможем тебе обрести уверенность. Тебе больше не нужно пытаться забыться при помощи наркотиков, секса или чего-либо еще. Не отказывай себе в чуде исцеления. Ты этого заслуживаешь. Ты заслуживаешь своей любви.

— Как долго, по вашему мнению, мне нужно еще здесь пробыть? — спрашиваю я.

Она улыбается.

— Как минимум три месяца.

Я разглядываю ковровое покрытие под ногами.

— Окей… да… ладно, — бормочу я.

Энни обнимает меня и я не пытаюсь отстраниться.

День шестьсот сорок второй

Родители прибудут на наш семейный уикенд через пару часов. Должен сказать, что я страшно нервничаю. Я не видел маму с тех пор, как она подвезла меня до аэропорта, а с отцом в последний раз встречался еще до срыва. Когда мама сообщила моему отчиму, что съездит навестить меня, тот пришел в бешенство и заявил, что объявит голодовку в знак протеста. Мне это кажется довольно-таки нелепой затеей. Похоже, что наши с отчимом отношения восстановлению не подлежат. Жаль, ведь он женат на моей маме и все равно останется частью моей жизни.

Мама не отступила, решила приехать, несмотря на протесты Тодда, и я ей за это очень благодарен. С каждым днем я все больше верю в правильность методик

«Safe Passage Center» и считаю, что семейный уикенд пойдет нам всем на пользу.

Конечно, я понимаю, что члены семьи скептически относятся к моему лечению, особенно отец. Он уже много раз бывал в различных реабилитационных клиниках и все без толку. Но я чувствую, что это место, здесь, в Аризоне — особенное. Тут я смог измениться. Или не измениться, а вернуться к себе настоящему. К кому-то, с кем был надолго разлучен. Я отдалился от своей прежней жизни. Уже несколько недель не звонил Зельде и понял, что смог избавиться от эмоциональной привязанности к ней.