Чтение онлайн

— Все верно, — подтверждает Энни, — Ник достиг большого прогресса в этом направлении.

— Чудно, — отвечает мама, — потому что мне не нравится перспектива того, что Ник снова будет жить в Л. А.

— А я — подхватывает отец — не хочу, чтобы он переезжал обратно в Сан-Франциско. Не хочу, чтобы он приближался ко мне, Карен и детям.

— Понятно, — говорит Энни, — что же, все это вы сможете обсудить на третий день своего пребывания здесь, когда речь зайдет о планах на будущее.

Я не произношу ни слова.

Родители не хотят, чтобы я жил в одном городе с ними.

Сеанс терапии с Энни заканчивается незадолго до обеда. Я отвожу родителей в столовую, показываю, где тут берут еду и все такое, а сам отправляюсь покурить. На улице ко мне подходит Джеймс, обнимает со словами:

— Ну, как все прошло?

— Плохо, чувак. Даже хуже, чем я думал.

Я надеваю наушники и слушаю музыку, пытаясь успокоиться. Курю сигарету под аккомпанемент песни Дэниэла Джонстона. Слушаю как он поет

When I’m down, nothing matters. nothing does.

Please hear my cry for help, and save me from myself… .

и плачу, докуривая сигарету.

Потом выключаю свой CD-плеер, умываюсь, возвращаюсь в столовую и сажусь рядом с родителями. Мы не были вместе с тех пор, как я закончил старшую школу. И даже тогда рядом тусовались Карен, Джаспер и Дейзи, так что втроем мы не оставались. На самом деле, я не могу вспомнить ни единого случая, когда бы вот так сидел рядом с обоими родителям и просто обедал. Я столько раз слышал, как отец и мать за глаза говорили гадости друг про друга. Я всегда чувствовал себя так, словно разрываюсь между ними. Когда я жил у мамы в Л. А., то соглашался с ней. Когда был у папы и его семьи в Сан-Франциско, то был полностью предан им. Я вечно хотел всем угодить, а в результате окончательно все испортил. Каким образом мои добрые намерения привели к столь разрушительному кошмару? Некого винить кроме себя. Вокруг меня нарастает и нарастает напряжение, кажется, что еще немного и я буду раздавлен.

Когда мы заходим в класс, то видим, что другие семьи уже сидят там. Нас приветствует парочка психотерапевтов. Они обе невысокие, в платьях с цветочками. Похоже, они новички. Ту, что поменьше, с русыми волосами, зовут Патриция, а вторую — Тереза. Тереза чуть повыше и похудее, у нее короткие черные волосы и очки с толстыми стеклами.

Я устраиваюсь между папой и мамой. Сперва мы должны сесть в кружок и по очереди озвучить свои цели на выходные. Когда настает черед моего отца, он говорит то же, что в кабинете Энни. Он зол на меня и не особо верит в эффективность данной методики лечения.

— Но я люблю Ника, — продолжает он срывающимся голосом. — Так сильно его люблю. Мне просто страшно. Очень страшно.

Он начинает плакать и я тоже плачу, а когда оглядываюсь по сторонам, то замечаю, что плачет и мама. Терпеть не могу смотреть на их слезы. Это меня просто убивает. Из меня как будто высасывают все жизненные силы.

Сижу на стуле сгорбившись. Папа заканчивает говорить, теперь я должен высказываться.

Нелегко говорить сквозь слезы.

— Я просто… ну, не знаю, на что рассчитываю. То есть, родители делали мне больно, но потом я и сам причинил им много страданий. Наверное, я надеюсь, что в эти выходные смогу рассказать маме и папе о тех старых обидах, что они мне нанесли. Но помимо этого я хочу объяснить им как сильно сожалею. Не думаю, что они понимают, как сильно я раскаиваюсь во всем, что натворил. Я извинялся перед ними, но словами моих чувств никак не передать. И я хочу, чтобы они поняли — для меня все это тоже непросто. Моя жизнь — сущий ад. Когда я употребляю наркотики, то вовсе не наслаждаюсь процессом, послав нахрен все остальное. Это сплошной кошмар. То есть, года четыре назад, когда я только-только подсел на наркоту, то, возможно, и правда получал удовольствие. Но теперь не осталось ничего, кроме отчаяния и унижения. Я полностью утратил контроль над ситуацией, а хуже этого ничего нет. Я не пытаюсь никого разжалобить, ничего подобного. Готов взять на себя ответственность за все, что натворил. Просто хочется, чтобы родители поняли — мне тоже нелегко. На нашу долю выпало слишком много испытаний.

Папа кладет руку мне на плечо и из-за этого я плачу пуще прежнего. Он тоже все еще плачет.

Слово берет моя мама.

— Вы знаете, — говорит она, — я сильно злюсь на Ника. Он причинил мне боль и вообще вся это история - сущий ад. Но я знаю, что сама совершила много ошибок, да и отец Ника тоже. Я считаю, нам с отцом Ника пора признать, что в определенном смысле мы несправедливо обходились с ним все эти годы. Мы оба были эгоистами, сделали Ника центром конфликта, никак с ним не связанного. Неприятно это признавать, но все так и есть. И, Ник, я хочу, чтобы ты знал, что можешь рассказывать мне о чем угодно. Не бойся, что заденешь мои чувства, или чувства твоего отца или Тодда или кого-либо еще. Когда ты был маленьким, то всегда старался угодить всем вокруг. А потом однажды ты словно взорвался. Не хочу, чтобы ты снова держал все в себе. Тебе от этого не легче и мне тоже. Ник, я просто хочу, чтобы ты поправился. Больше мне ничего не нужно.

Я сжимаю ее руку. Я так благодарен ей за все, что она сказала. Кажется, мы с отцом и мамой впервые были по-настоящему откровенны друг с другом. Энни предупреждала меня о том, что если я буду подавлять гнев, то он начнет гнить в душе и однажды, вспыхнув, все равно вырвется наружу. Я просто хочу избавиться от всего того гнева, что скопился в моей душе за прошедшие годы. Хочу избавиться от него, не навредив себе при этом. И я безумно рад, что мама меня понимает. Она готова взять на себя часть ответственности за случившееся, для меня это много значит. Раньше она никогда не говорила ничего подобного, ее слова дарят надежду. Я держу ее за руку и мы оба плачем.

Арт-терапия — это довольно просто. Нам выдают лист бумаги, поделенный на три части, и каждый из нас рисует что-то свое. Мы сидим на полу, папа рисует масляной пастелью, мама выбрала акварельные краски, а я взял цветные карандаши.

Поначалу я кошусь на неоконченный рисунок мамы с некоторым опасением. Она нарисовала красивое ясное небо, белые облака и закат. Это так на нее похоже — стараться игнорировать все плохое, прятаться за миленьким фасадом. Поразительно, неужели она уже забыла обо всем, что только что говорила?

Но потом ее рисунок становится мрачнее. Темные грозовые облака перекрывают синеву, небо становится черным и теперь выглядит угрожающе. В центре этой черноты есть летящий вверх красный шарик, такой маленький, что его едва можно разглядеть. Мне кажется, что этот шарик — ее надежда, столь слабая перед лицом бури. Смотреть на это очень грустно.

Папа рисует нечто похожее на огромную вену, используя, в основном, красный и оранжевый цвет. Есть там и капли крови.

В рисунке чувствуется напряжение, беспокойство, боль и разрушение. Папа с такой силой давит на бумагу, что пастельные мелки крошатся в его руках.

Я стараюсь сосредоточиться на собственном рисунке. Сперва я понятия не имею, что именно рисую. Делаю набросок сердца со всеми венами, аортами, желудочками и тд. Потом изображаю лица, растянутые лица поверх сердца — кричащие, испуганные, полные отчаяния. А затем, не успев осознав, что именно я делаю, пишу слова «мне жаль». Пишу их снова и снова, снова и снова. Слова заполняют всю страницу. Когда я поднимаю взгляд, то вижу, что отец смотрит на мой рисунок.

Он снова плачет.

— Мне так жаль, — говорю я ему.

Папа обнимает меня со словами:

— Мне тоже жаль. Мне очень жаль, что тебе приходится проходить через все это. Правда. Иногда я забываю о том, как тебе тяжело.

Я позволяю ему обнимать меня, не пытаюсь отстраниться.

— Папа, я тебя люблю. Мам, и тебя тоже. Правда.

Кажется, что я сейчас просто на части развалюсь от переполняющих меня эмоций. Я ощущаю любовь, печаль, боль, благодарность, страх, надежду, безнадежность, сожаление — так много противоречивых эмоций разом.