Чтение онлайн

Малыши облепили его со всех сторон. Беленький залез ему на колени, черный требовал показать кинжал, золотистая девочка тянула его за рукав и расспрашивала, правда ли все люди пахнут лошадьми, а рыжий, самый шумный, уже пытался заплести Мао Сяо в какую-то игру, несовместимую с кошачьим достоинством.

— Я вас всех прокляну, — сипел маогуй, когда мальчик-лисенок тащил его за хвост по циновке. — По одному. Нет, сначала тебя, потом этого блестящего, потом вон ту рыжую крошечную разбойницу… А ну, отпустили меня. Я не игрушка. Я трагедия. Вы знаете, какая у меня судьба? Я дух мщения...

— Смирись, Мао Сяо, — безмятежно заявил Цзян Тан, ловко подхватывая его под брюхо и усаживая себе на плечо. — теперь ты домашний дух, домашний кот. Я бы на твоем месте не сопротивлялся.

— Я тебя ночью задушу.

— Конечно, дорогой мой. Но сперва дай детям на тебя посмотреть.

К моему удивлению, Мао Сяо не цапнул его за ухо. Только скорбно уткнулся мордой в его волосы и застонал так, словно пал жертвой великой несправедливости.

Лань Чжэ тем временем помогала Цин Шао. И это зрелище стоило отдельного стихотворения.

Грозная воительница, женщина, чья походка напоминала звон клинков, а взгляд строгий удар копья, стояла у очага, подвернув рукава, и с крайне сосредоточенным видом резала овощи. Причем с тем видом, с каким обычно расчленяют врагов. Цин Шао, не обращая внимания на эту боевую старательность, объясняла ей, как правильно обжаривать репу, чтобы они не выпустили всю влагу разом.

— Не дави так на нож, — поучала ее хозяйка. — Ты же не допрашиваешь редьку, ты ее шинкуешь.

— Я и не давлю, — буркнула Лань Чжэ.

— Ты смотришь на нее так, будто она виновна в государственном преступлении.

Я чуть не поперхнулась смехом. Лань Чжэ вскинула голову, будто почувствовав мой взгляд.

— Что?

— Ничего, — ответила я сладко. — Просто впервые вижу, как ты побеждаешь репу.

— Это дайкон, — невозмутимо поправила Цин Шао.

— Тем более, — сказала я и поспешно отвернулась, пока в меня не полетело что-нибудь тяжелое и корнеплодное.

А вот Вэнь Чжэнь, к моему удивлению, попросился наружу. Подошел к Шао Жуну, чуть наклонил голову и спросил:

— У пруда можно омыться?

Шао Жун кивнул.

— Вода холодная.

— Это не помеха.

— Тогда иди.

Вэнь Чжэнь едва заметно дернул бровью. Я проводила его взглядом.

Он вышел почти бесшумно, но напряжение за ним тянулось, как тонкий темный шлейф. Плечи были слишком прямыми, походка слишком собранной. Человек, который идет не просто искупаться, а побыть один, чтобы не развалиться на глазах у остальных.

Я бы пошла за ним, но осознавала, что он специально ищет одиночество. В конце концов, он подошел к порогу, а после порога его ждет абсолютная неизвестность. Сейчас не время лезть в его душу, посему я осталась.

И тогда заметила Суань Куна.

Он сидел у самой стены, там, где тень от лампы падала гуще, и держал в руках чашку с чаем, к которому так и не притронулся. На первый взгляд все в нем было как всегда: спина прямая, лицо спокойно, пальцы чисто и аккуратно лежат на пиале. Но я слишком долго жила среди тех, кто скрывает мысли за масками. И знала, как выглядит человек, у которого внутри рушатся идеалы. Несколько веков назад я столкнулась с подобной проблемой.

Суань Кун не просто молчал. Он смотрел на дом и его обитателей так, словно не понимал, как ему теперь с ним быть.

Как быть с детским смехом, с теплым рисом, с запахом жареного имбиря, с женщиной, поправляющей прядь волос за ухом, с мужчиной, который протягивает миску жене, прежде, чем сесть самому. Как быть с тем, что демоны, которых он привык ненавидеть и клеймить, вдруг оказались такой дружной семьей. Не чудовищами из страшных рассказов, а добрыми родителями и их детьми.

И я, глядя на него, все это поняла. Точнее, не все, всю боль Суань Куна мне не постичь. Но достаточно.

Шао Жун как раз закончил рассказывать о том, как они с Цин Шао поселились в Мэньюане.

Они жили здесь, потому что лес стоял у самой границы. Потому что демоны, духи, яо, мо и все прочие создания, слишком долго задержавшиеся в человеческом мире, рано или поздно начинали терять путь. Кто-то от страха, кто-то от одиночества, кто-то от глупости, а кто-то, как и я, сильно пропах человеком. А Шао Жун помогал им вернуться в Диюй.

А если в чащу забредали люди, он, напротив, уводил их в сторону. Отводил, путал тропы, запирал дороги, лишь бы не пустить невинных туда, откуда они уже не выбрались бы живыми.

То есть, если говорить совсем просто, хулицзин в этом доме делали то, что многие люди назвали бы благим делом. Спасали тех и других. И ведь они не получали за это награду. Демоны на награды скупы. Они делали это просто потому, что могли.

Для Суань Куна это, должно быть, звучало хуже любой ереси.

Я видела, как он смотрел на детей. Как слушал Цин Шао. Как старательно не поднимал глаз на Шао Жуна. И с каждым мигом его молчание становилось тяжелее.

Наконец, он поставил чашку.

— Прошу простить меня, — произнес он тихо.

Все разом обернулись к нему.

Даже дети притихли. Даже Цзян Тан перестал изображать из себя великого покорителя лисят. Только Мао Сяо, вися вверх лапами в руках золотистой девочки, скосил на нас глаза и, по-моему, заранее приготовился к драме.

Суань Кун встал.

Лицо его было бледным, как рисовая бумага под зимней луной.

— Я... — начал он и на миг замолчал, словно каждое следующее слово приходилось вытаскивать из собственной груди голыми руками. — Я недостоин вашей доброты и вашего гостеприимства.

Цин Шао нахмурилась. Шао Жун, напротив, остался спокоен. Только посмотрел внимательнее.

Суань Кун продолжил, и голос его прозвучал почти ровно, но я услышала, как под ним трещит что-то слишком долго сдерживаемое.

— С детства меня учили, что демоны соблазняют, убивают и разрушают. Что зло, наделенное разумом, хуже зверя, потому что умеет улыбаться, прежде чем вонзить зубы. — Он опустил глаза. — Я верил в это. Я жил этим. Я... — тут голос его дрогнул, — я до сих пор в это верю. Потому что моя сестра умерла из-за одного из них.