Чтение онлайн

И хотя В.Я. Чичагов, вновь командовавший на Балтике практической эскадрой, опять указал, что плавание в очередной раз продемонстрировало превосходство кораблей со штатным парусным вооружением, перед началом кампании 1774 г. коллегия снова разослала инструкцию, аналогичную прошлогодней. Тем не менее, по данным все того же А.Г. Сацкого, рапорты капитанов и «примечания» командующего Ревельской эскадрой контр-адмирала И.Я. Барша подтвердили прежние выводы о несостоятельности внесенных изменений. «Это обстоятельство, по всей вероятности, сыграло не последнюю роль в том, что адмирал Ч. Ноульс ушел со службы. Дальнейшее использование его разработок прекратилось».{1337}

Однако эти эксперименты не были напрасными, поскольку, свидетельствуя о наличии проблемы и указывая на опасные или неэффективные шаги, тем самым способствовали выработке оптимальных размеров рангоута и парусов для развивающихся отечественных кораблей. Именно поэтому, кстати, новый штат парусного вооружения и был принят в русском флоте всего три года спустя после завершения войны.

Кроме того, по номенклатуре элементов рангоута и парусного вооружения русский флот уже в ходе самой войны сравнялся с европейскими флотами: в частности, на кораблях стали обычными не предусмотренные штатами 1726 г. крюйс-брам-стеньги с крюйс-брамселями, а также бовен-блинды под утлегарем.

Наконец, в-шестых, в годы войны существенно выросла численность Балтийского флота, что обозначило переход к следующему этапу развития русского флота, предусмотренному доктриной 1764 г. Способствовала этому возникшая в 1772 г. угроза нового конфликта со Швецией. В результате Екатерина II в 1772 г. срочно потребовала от Адмиралтейств-коллегий подготовить к 1773 г. 20 линейных кораблей на Балтике (заметим, как раз столько, сколько и предусматривалось штатом мирного времени 1764 г., предназначенным для сохранения равенства Балтийского флота флотам Швеции и Дании). Как следствие, в 1774 г. Балтийский флот дорос до численности в 33 линейных корабля. Однако конфликт с Швецией так и не начался, а война с Турцией закончилась. По логике нужно было вернуться к 21 линейному кораблю, положенному по штату мирного времени 1764 г.! Но вместо этого Петербург от варианта штата из 21 линейных кораблей отказывается вообще. Таким образом, Русско-турецкая война 1768–1774 гг. позволила Екатерине II пройти первый этап на пути развития Балтийского флота и перейти от 21 к 32 линейным кораблям.

При этом сила линейного Балтийского флота возросла не только в абсолютных теоретических, но и в реальных цифрах. Дело в том, что большинство вернувшихся из Архипелага кораблей оказались, как и следовало ожидать, малобоеспособными, что в другое время, при сохранении довоенной численности флота, резко снизило бы его боеготовность. Однако за счет введения в строй в 1772–1774 гг. целой серии новых линейных кораблей Балтийский флот сумел сохранить свою боеспособность. Таким образом, Екатерина II своим решением об увеличении численности линейных кораблей Балтийского флота обеспечила еще один, совершенно не запланированный, но положительный результат.

Не обошлось, правда, и без неудач. Так, несмотря на все меры, качество постройки русских кораблей по-прежнему оставалось достаточно низким, что, в частности, и продемонстрировал поход в Средиземное море 5-й Архипелагской эскадры С.К. Грейга. В частности, корабли этой эскадры, вышедшей в Средиземное море в 1773 г., столкнулись с теми же проблемами, что и корабли первых эскадр: борьба с сильной течью по-прежнему оставалась постоянным спутником плавания.

Объяснение этому обнаружилось в журналах Адмиралтейств-коллегий за 1774 г. Там записано следующее: «Оная [интендантская] экспедиция с корабельными мастерами Ламбе Ямесом и Селяниновым о бывшей во отправленных в прошлом 1773 году в Архипелаг под командою контр-адмирала Грейга кораблях Исидоре, Невском и Донском течи, имеет рассуждение, и не от чего иного заключить не могли, как по экстренности ныне корабли строятся из сырых в обшивке досок, в коих конопать как бы ни была крепко законопачена, но против сухого леса, который при размочке может оную лучше зажимать, некоторою слабость само по себе иметь может, а по той слабости от великого волнения излишняя течь воды легко произойти может; да к тому же как ими корабельными мастерами усмотрено, что во время приготовления кораблей к походу против их пропорции не мало были перегружены, так, что от воды пушечные порты не больше обстояли как на 4 фута, а у некоторых и меньше, то и от сей излишней перегрузки по причине той, как сверх ватер-линии от книц и от прочих связей в обшивке корабля боутовых дыр множественное число находится, то и чрез оные против обыкновенного течь же приумножиться может, а сверх сего от чего б больше последовать могла, других тому причин в рассуждении порядочного наблюдения во время строения кораблей предвидеть не могут. А что ж касается до оказавшейся слабости в замках баксовой штуки, то и подумать не можно, чтоб оные по великому укреплению могли от чего б ослабнуть, а не иначе почитать можно как и оных замков, по причине того ж сырого ж дерева, законопатить лучше было не можно…».{1340}

Кроме того, хотя ход военных действий на море четко обозначил важность развития малых судов, сдвига в этом вопросе также не произошло.

А теперь ответим вот на какой вопрос: каково же было положение русского флота по итогам Русско-турецкой войны 1768–1774 гг. относительно ведущих европейских флотов? Ответ не однозначен. Ясно, что русский флот получил, наконец, хорошую практику и что сравнивать его теперь можно только с английским и французским флотами. И здесь сразу бросается в глаза, что по образу действий, то есть по стремлению решать исход войны в морском сражении, а морского сражения — в решительной, а не пассивной схватке, русский флот четко следовал британским принципам. Важными представляются и тактические успехи, показавшие способность действовать нестандартно. По всему этому флот России явно выигрывал у французов, равно как и полученной практикой ведения длительных действий в море. Французы в 1772 г. открыто заявляли, что долгосрочные действия в море невозможны. [216] Однако имел русский флот и проигрышные по отношению к французскому моменты: во-первых, он безоговорочно уступал ему качеством кораблей, а во-вторых, обладал намного меньшей практикой морских сражений, в которых французские моряки умели столь великолепно обороняться. Что же касается англичан, то их флот имел ощутимое превосходство почти по всем статьям: и по умению доводить начатое до логического конца, и по умению добиваться своего любым путем, и по качеству кораблей, и по подготовке артиллеристов. Из всего этого следует, что если в борьбе против французского флота, который в рассматриваемое время просто не умел атаковать, русский флот мог рассчитывать на примерное равенство возможностей, то английскому флоту он уступал практически безоговорочно, особенно потому, что так и не получил опыта масштабного морского сражения. Для всех же остальных противников русский флот теперь стал действительно опасным соперником.

Таким образом, Русско-турецкая война 1768–1774 гг., с одной стороны, позволила существенно вытянуть русский флот из достаточно серьезного кризиса в котором он пребывал долгие годы, а с другой — снова заставила говорить о нем как о серьезной силе. В частности, приведем следующее высказывание, на наш взгляд, наиболее полно отразившее значение флота для России в этой войне и войны для флота России. Так, прусский посланник барон Гольц привел следующие слова руководителя французской дипломатии Э.-Ф. Шуазеля: «Ведаете ли вы о новом феномене, о русском флоте? Вот де новая морская держава появилась! (курсив наш. — Авт.)».{1341}

Кючук-Кайнарджийский мирный договор, завершивший Русско-турецкую войну 1768–1774 гг., своими статьями закрепил завоевания русского оружия в северном Причерноморье. К России, в частности, отошли крепости Азов, Таганрог, Керчь, Еникале и Кинбурн, а также часть территории между устьями Днепра и Южного Буга. Таким образом, Турция одновременно лишилась и монополии на Черное море, и Крымского полуострова. Для Константинополя это было слишком чувствительным ударом. Не случайно поэтому турки сразу же после заключения мира стали искать способа изменить его условия и первым делом приступили к затягиванию ратификации Кючук-Кайнарджийского договора. Отсюда следовал логичный вывод о неизбежности новой войны России с Турцией. И в ней роль морской силы на Черном море будет намного весомее, поскольку главная борьба развернется именно за Крым. Сил же имевшейся на Черном море Азовской флотилии для победы в таком противостоянии вполне естественно окажется уже недостаточно. Вопрос о создании на Черном море линейного флота, таким образом, теперь приобретал еще более острый характер.

С 1775 г. основное внимание Петербурга было сконцентрировано фактически исключительно на попытках строительства линейных кораблей на Днепре. Развитие же донских верфей практически замерло. [217] Далее вводить в строй фрегаты с «Пятого» по «Седьмой» не стали. Причину такого поворота событий И.Г. Чернышев объяснил Сенявину тем, что мелководность Дона и его притоков, где находились верфи, строившие суда для Азовской военной флотилии, и малые глубины Таганрогского залива как раз и затрудняли постройку крупных боевых кораблей. Кроме того, большие проблемы возникали и с их базированием на Керченский пролив, что вполне отчетливо продемонстрировала только что закончившаяся война. Наконец, сложный гидрологический режим Дона, позволявший вводить суда в строй только через год после постройки, заставлял искать альтернативные варианты. Поэтому в вопросе о месте постройки линейных кораблей и их базировании речь фактически могла идти только о Днепровско-Бутском лимане и участке Днепра от его устья до порогов.