Чтение онлайн

Заведение пользовалось известностью. Свободных сто­ликов не оставалось. Палавек извинился перед девушкой в шелковом вечернем платье, которая смешивала палочками и фарфоровой ложкой специи в супе. Сел напротив. Повар кивнул от плиты и крикнул:

— Вам, господин?

— Суп, — сказал Палавек, опершись спиной на стеллаж с блокнотами, прикрытыми временно хламидой. — Вот такой же...

Девушка, склонившись над чашкой, улыбнулась глазами. Сухие пальцы продолжались выпуклыми жилками, идущи­ми к тонким запястьям. Густые волосы скользили с плеч и шеи, распадаясь на два крыла. Нос покрывала полоска свет­лого крема — обычное ухищрение, чтобы сделать его по­длиннее. Широко поставленные глаза с уголками, притяну­тыми к вискам, оставляли странное впечатление. Если он смотрел на них, его взгляд как бы проскальзывал, не задер­живаясь, мимо. Шелк как-то необычно топорщился вокруг шеи.

«Наверное, актриса из китайского балаганчика», — поду­мал он. Меланхолически шнурует в уголке сцены поставлен­ную на пуфик красную туфельку — высший символ сексу­альной привлекательности для онемевших с открытыми ртами хуацяо. Не поет, не говорит, не кувыркается через голову, только шнурует и вздыхает, поглядывая в вообража­емую даль, в которой скроется возлюбленный манадарин восьмого разряда...

— Извините, госпожа. Меня зовут Палавек. Я — моряк, в городах бываю редко. Могу ли я спросить — вы артистка?

Ответила просто:

— Нет. Почему вы решили?

Улыбаясь, она кривила губы.

— Ваше платье необычно для Пратунама... Вы извините мои слова?

— Что вы! Это — признание. Я работаю модельером...

— Вы шьете платья?

— Изобретаю платья.

— Изобретаете — что?

— Модели. Модели платьев. Наступит же время отказать­ся от экстравагантности и вульгарности, которые присущи западным фасонам в наших условиях...

«Не покажись назойливым, потихоньку», — сказал он се­бе. Что сказать вслух, еще не знал. Она поняла: он хочет слушать. Улыбнулась, покривив губы. Ей шло.

— Понимаете, платье не может считаться красивым само по себе, если женщина не выглядит в нем единственной.

— Я, кажется, догадываюсь... Как ваше?

Она опять поняла его: это не комплимент. И то, что она поняла, разволновало больше.

— Ну да... Ателье, которое я задумала открыть, будет ра­ботать, как лаборатория. Торжество наступит, когда мода перестанет служить униформой для женщин, станет нечто таким, что придаст каждой значение и индивидуальность. Понимаете?

— Вы хотите заставить мечтать?

У нее обрадовались глаза.

— Да... Но не заставить, а призвать...

Он засмеялся. Впервые за много дней.

— Вам нужен первоначальный капитал.

— Ох, кажется, нашелся один человек, готовый рискнуть. Начинаю путь в неизвестность...

Повар принес ему чашку с лапшой.

— Не опасайтесь неизведанного пути. Это всегда интерес­но. Мы, моряки...

— О, это заметно по вашим старомодным любезностям! Моряки — народ непредсказуемый... Я читала в одной книж­ке... В океане вам приходит в голову слишком много отвле­ченных мыслей, и поэтому на берегу, столкнувшись с дейст­вительностью, моряки устраивают сумятицы.

— Сумятицы?

— Да... Нечто вроде переворотов. Мой бедный брат так говорил... Ой, кажется, вам делает знаки вон та женщина!

С растрепанным шиньоном, в домашней саронге Виправан делала ему какие-то знаки в нескольких шагах от двери магазинчика. Палавек извинился перед соседкой по столику и подошел к невестке.

— На вас лица нет...

— Я прибежала разыскать вас, сказать, чтобы вы не позо­рили нашу семью! Слава Будде, я разглядела вас здесь... Минут через пятнадцать после вашего ухода налетела поли­ция. Все перевернули. Напугали... Некто Лю Элвин, как ска­зали агенты, заявил, что вы — гангстер, обобрали его в соб­ственной лавке. Элвин даже назвал марку вашего пистолета... номера банкнот... Все подтвердилось. Нашли сверток с день­гами. Номера банкнот указаны в бухгалтерской книге этого Элвина... Как вы докатились до такой жизни? Лучше вам явиться с повинной... Они так сказали. Прощайте!

Накатила слабость. Он безучастно смотрел перед собой. Кто-то тронул его за плечо.

— Да, — сказал Палавек, — да... Я только вышел на мину­ту. Сейчас расплачусь...

— Монет не хватит, — сказал глумливый голосок из-за спины.

Выхватывая парабеллум, Палавек обернулся. Абдуллах!

Малаец присел, расставив руки, готовый схватиться за крис.

— Вот тебе и спасибо, — сказал он

— Что нужно?

— Я ходил к дому твоего брата, Красный, чтобы убедиться и доложить хозяину Цзо, как ты будешь убит, отстреливаясь от полиции... Будь ты у брата, ты ведь не знал бы, что тебя обвиняют в грабеже ювелирной лавки. Ты бы подумал, что к тебе привел след от трупиков Пратит Тука и его хахалицы, и бился бы до последнего. Ведь при сдаче тебя все равно ждал бы фанерный ящик, по твоему мнению, и отделение солдат. А после твоей гибели — все шито-крыто. Ни Пратит Тука, ни тебя. Ревность... И падение этих... ну, нравов. Ловко? Я при­строился на хвосте этой истеричной госпожи, когда она по­луголой бросилась из дома после ухода полиции. Не трудно было догадаться, что бежит она к тебе, Красный...

— Что же ты меня не убил сзади? Хозяин бы заплатил!

— Сейчас догадаешься. Майкл Цзо послезавтра, в вос­кресенье то есть, вечерним автобусом выезжает на север, в Чиенгмай. Довольно с тебя? Интересно? Место в восьмом ряду, слева по ходу...

— Да. Почему предупреждаешь?

— Хочу стать свободным.

— От кого?

— Не трудно догадаться. И потом, Красный, будет спра­ведливым, если у тебя заведется собственный шанс. Цзо втянул в игру полицию. Это — предательство. Есть правила... Я — не собака. Аллах велик!

Девушки за столом не было.

Итак, двое суток в распоряжении. Следовало искать при­станище и тщательно продумать дальнейшие передвижения. Если полиция взялась за розыск — не отступится. Нужно лежбище, и безопаснее, чем в доках Клонг Тоя, его не най­дешь. А днем завтра — в толпу на базаре, где продержаться день, и послезавтра, в воскресенье, до вечернего автобуса на Чиенгмай.

...Среди ночи, лежа на досках в складском ангаре, Палавек проснулся. О листья бананов на задворках грузового двора, о ставни и дощатые стены монотонно стучал дождь. И из-за этого не вязавшегося с сезоном дождя, остро чувствовалось, что никого, кроме сторожа, которому Палавек сунул десятку, кругом нет, что ангар стоит в углу огромной площади, за которой грудятся хижины, шалаши и трущобы, переполнен­ные людьми, напуганными ранним началом муссонных до­ждей, что вся жизнь всех этих людей вообще постоянный страх, что бы ни случилось, ибо ничего хорошего с ними не происходило и не произойдет никогда в их жизни.

Две рыбки кружили в аквариуме. Поменьше, меняя от­тенки чешуи, лучилась красным и золотистым, голубым и зеленым. Словно подвижная радуга кромсала жемчужного оттенка воду. Вторая, неопределенного, как побежалость на металле, сине-фиолетового оттенка, распускала веером пе­репончатые плавники. Враги постоянно держались голова­ми друг к другу.

В стенках аквариума отражались искаженные потные ли­ца игроков, сгрудившихся вокруг главного «ринга» рыбьих боев на площади Пангкам. «Бешеный Воитель против Сине­го Дракона»—возвещалось красными буквами, выписанны­ми от руки, с плаката, прибитого к шесту, который поднимал хозяин аквариума. Ставки дошли до одной тысячи батов.

Рыбы ускоряли круговые движения, прижимая плавни­ки. Сладковатый запашок тянул из толпы — кто-то курил набитую марихуаной сигарету.

Лейтенант Рикки Пхромчана, одетый в плотные армей­ские брюки и застиранную тенниску, под которой на шнуре висел «кольт-45», не всматривался кто именно злоупотреб­ляет «травкой». Когда тебе за пятьдесят, наивной представ­ляется погоня по мелочам. И в армии, где служил в разведы­вательном взводе, и теперь в полиции Рикки являлся, как говорят, человеком первой линии. То есть тем, кому больше всего достается из того, о чем взахлеб пишут газеты. Служа­кой ценимым, но отнюдь не приближенным начальством. На войне это значило попадать в отдельные разведыватель­ные дозоры, а на страже порядка в городе — получать назна­чения в ночные обходы притонов. То есть напрямую ладить с противником и уголовным отребьем, хотя это и не одно и то же, потому что последнее вдвое отвратительней. Удел лю­дей первой линии — первыми встречать пули и последними прибавку к жалованью. Смертельные исходы в полиции, правда, случались реже, чем в армии. Но, как и на войне, они случались, если лезть на рожон по пустякам...