Чтение онлайн

Японец, приоткрыв глаза, в порядке извинения бормотнул:

— Бумажные цветы. Измазанные краской губы... Ничего настоящего. Следует убить собаку, чтобы умиротворить хо­зяина... Я уже сплю.

Из кармана кремового пиджака торчала обложка журнала с фотографией истребителя-бомбардировщика «Тайгер-шарк» и надписью — «Достаточно сильный, чтобы победить, достаточно грозный, чтобы сдерживать. Его наличие — са­мовыражение национальной воли».

Бэзил задремал, а потом его разбудил вой «самовырази­теля национальной воли», может, похуже классом, уже унес­шегося в ночном небе километров за триста от поезда. По реакции на самолеты десять лет назад в Ханое распознавались новички. Старожилы ухом не вели, когда ревело в небе. Стоило суетиться, если звук, словно хвост, подтягивался только после «американца»?

Сосед успел каким-то образом бесшумно раздеться и за­браться в стеганный мелким квадратом спальный мешок- сумочку. Костюмчик висел аккуратно на складной вешалке, покачиваясь в такт мотанию вагона.

Сон ушел, и Бэзил уставился в ночь за окном...

Когда он подарил Рите последнюю книгу, писавшуюся с перерывами, трудно и удачно, она сказала, взглянув на об­ложку с цветной фотографией:

— Тебе не приходило на ум, что писать о Востоке, впиты­вать его цивилизацию похоже на... кражу чужого наследства? Ты ведь плохо пишешь, ничего не добавляешь от себя. Гля­дишь и пишешь: один верблюд идет, второй... ослик проры­сил... Тамошние люди скопили за тысячелетия столько всего необыкновенного, когда наши предки едва сплели первый лапоть и едва нацарапали первую строчку на бересте...

Обычно Рита никак не называла его. Разница в возрасте составляла двадцать лет. Только на людях — по имени-отче­ству. Книжку они отметили в ресторане «Русь» за кольцевой дорогой. В канун отъезда в Таллинн. Билеты лежали в ее сумочке, чтобы, как она сказала, вещественно уведомить му­жа, что едет с подругой.

Бэзил отшутился:

— Первая строчка, написанная обувавшимися по тог­дашней моде прародителями, символизировала конец глас­ности в их общинной жизни. Раньше гонцы выслушивали, запоминали и передавали наизусть заученные слова вож­дей... А потом относили письма, не зная их содержания. На нашей половине евроазиатского континента письменность освоили довольно поздно, потому документов и скопилось меньше. Там — больше во много раз. Зато они там раньше нас покрыли все мраком таинственности и неизвестности, предав это все молчаливой безгласной бумаге... Вот я и пишу о Дальнем Востоке, раскрываю глаза на тайны, скрытые иероглифами и прочим... Такая уж у меня судьба.

— Твоя судьба — я, — было сказано в ответ за неделю до расставания.

Банальная история о наивных, никак не старящихся бро­дягах: он родился слишком рано, она — слишком поздно. Ничего не объясняющие слова, которые, однако, вызывают чесотку на душе. Но почему последняя любовь, если это любовь, а не суета перед закрытием ворот, так сильно болит? Потому что ближе к закрытию ворот?

Бэзил потянулся к Походной сумке, вытянул пенал с ле­карствами — таблетки новокаина от болотной лихорадки, витамин, дающий коже запах, отпугивающий москитов, тет­рациклин, пластырь, бинты, йод... Снотворного не находи­лось. Может, в чемодане? На несколько дней брать его не хотелось, остался у знакомого заполошенного атташе в по­сольстве.

Перед отъездом в секретариате ему передали там теле­грамму от шефа из Москвы: «Материал получили стоп удив­ляюсь молчанию раньше стоп поездку север разрешаю стоп коснитесь усилий выступающих крпг дрык диалогов стоп приветом».

— Кэ-рэ-пэ-гэ, а также, конечно, самое главное дэ-рэ и в особенности ык, — сказал Бэзил себе.

Корреспонденцию о положении в экономике пришлось готовить на одних наблюдениях. Убийство Пратит Тука вы­звало разговоры и слухи на текстильных комбинатах и транспорте, рисовых складах, консервных заводах. Офици­альные лица отвечали вежливыми отказами на просьбу о встрече, не желая оказаться первыми в комментировании путаной обстановки и обсуждении туманных дел хозяйст­венных корпораций. Неосторожное слово вызывало в этой стране непредвиденную цепь неожиданных последствий. А завершения следствия по делу о гибели профсоюзного лиде­ра, явившейся не просто уголовной сенсацией, хотелось до­ждаться, каким бы ни оказались результаты. И Бэзил хит­рил. Отправив корреспонденцию, ради которой приезжал, попросил разрешения остаться, съездить на север, чтобы сделать «в загон» еще одну. Шеф слишком хорошо представ­лял условия, в которых работали корреспонденты его отде­ла — развивающихся стран, то есть тяжелых климатически и неуютных политически, чтобы не догадаться, что Бэзил зачем-то специально тянет время.

Теперь, глядя в окно, в котором ничего не виднелось, кроме отражения зеленоватого света ночника, утопленного в нише, и раскачивающегося, как привидение, кремового пид­жака японца, Бэзил думал о шефе, одна из обязанностей которого состояла в том, чтобы у его людей в командировках не возникало сомнений относительно «тыловой» необеспе­ченности порученных заданий. Бэзил как никогда оценил эту заботу во время марша вьетнамских войск на Сайгон весной семьдесят пятого, в изнуряющие дни «освобождения» этими же войсками Пномпеня в январе семьдесят девятого и полные паники недели вьетнамского отступления под «ударом возмездия», нанесенным китайцами в марте того же года. Московские газеты приходили раз в месяц, и Бэзил разрывал желто-серые бандерольки, волнуясь: что опубли­ковали? Печатали все. Иногда по телефону доносились иска­женные расстоянием жесткие интонации шефа: «Опаздыва­ешь. Твой портрет прикажешь ставить на пустом месте в газете?»

Было, шеф взял на себя ошибку Бэзила, о которой про­сигналил в Москву закадычный друг. Бэзил, узнав об этом, не проникся жаждой мести доброжелателю, слащавые писа­ния которого в самое большое агентство не раз вытягивал в порядке помощи. Он проникся другим: уверенностью в вы­сшей справедливости, конкретным воплощением которой для него стало человеческое обеспечение дела в его газете. «Демченко» — стояло на дверях кабинета шефа. И благодаря этому человеку он не хотел бы оказаться каким-нибудь со­циологом или политологом или чем-то в этом роде, занима­ясь, как овца на огороженном лугу, выщипыванием вокруг себя информации и ее перевариванием в прикидки на буду­щее, забывая самое главное, а именно — проявление харак­тера — главное в порывах, ошибках и новых пробах.

«Ох, я разозлился», — подумал Бэзил.

Рита сказала в ресторане «Русь»:

— Чтобы работать там, где ты, нужно родиться с двумя качествами — чувством юмора и большим самомнением... А они не совместимы ни в природе, ни в обществе.

— Чтобы ты считала себя совсем правой, давай я спрошу: если взболтать бутылку шампанского, долетит пробка вон до той дамы, которую коробит наша разница в летах? Ей там станет ясно, что по духу я еще мальчишка, молод, так ска­зать... Или меня выведет метрдотель, что еще больше утешит ее страдающее этическое мировосприятие...

— Ох, ты разозлился, — сказала Рита.

Он никогда не писал так, как разговаривал. Иначе бы не написал и строчки.

В Чиенгмай, в семистах пятидесяти километрах от Банг­кока, «северную столицу», к которой подходила вплотную одна из сторон «Золотого треугольника»—района производ­ства опиумного мака, захватывающего территории Таилан­да, Бирмы, Китая и Лаоса, — Бэзил приезжал пять лет назад. Чистенький, процветающий город среди плодородных рисо­вых долин предгорья. Горизонт — кольцо голубых кряжей. Самый высокий — Дой Сутхеп — на закате бросал тень на улицы, пробитые сквозь обветшалые стены квадратной сред­невековой ограды. На восходе, розовея, в безветренном небе зависали прозрачные облака. Величаво нагромождались, рассасывались и возникали снова. Почти в каждом переулке сверкала позолота пагод. Почти каждый день на какой-либо улице шумело гулянье, чаще веселые буддистские похороны. Из вросших в землю ворот старого храма вытягивались, словно янтарные бусы, вереницы бонз в шафрановых тогах. Толпа вопящих парней тащила следом барабаны на бамбу­ковых жердях. Пританцовывающие девушки с шиньонами, перетянутыми жемчужными или серебряными нитями, в сверкающих шарфах, прикрывающих грудь, прижимали че­канные вазы с цветами. Одетые в белое старухи тащились под зонтами с изображением птиц. Зубоскалившие подвы­пившие великовозрастные молодцы воздевали деревца, об­вешанные бумажными деньгами, и деревянные изображе­ния, символизирующие их мужское достоинство... Тощие горбатые коровы, возвращаясь с пастбища, ежевечерне раз­бредались по улицам. Свирепо раздували ноздри из-за едко­го смога, показывали желтые зубы, стертые о жесткие травы у поросших ивняком отмелей реки Пинг.

Прохлада Чиенгмая так отличала его от Бангкока, что Бэзил вместо предполагавшихся и разрешенных пяти про­вел в раю десять дней. Выговор шефа не заставил ждать, хотя наработал Бэзил тогда в просторном номере деревянной го­стиницы с пахучими поскрипывающими полами раза в два больше, чем смог бы сделать в раскаленной цементной сто­лице. Корреспонденцию «в отместку» за реприманд он начал тогда с описания старой легенды. Первый европеец, добрав­шийся до Чиенгмая в 1613 году по торговым делам из Ин­дии, некто Томас Сэмюэл, англичанин, впал в такую лень в расслабляющей обстановке заботливости, внимания и кра­сивых женщин, а также мягкого климата, что вскоре получил от компании уведомление об увольнении. Как «вскоре», труд­ным представлялось определить, но, учитывая, что еще сто лет назад из Бангкока в Чиенгмай добирались от шести до восьми недель, пересаживаясь со слонов на джонки и с джо­нок на слонов, и уж не меньше от Индии до Сиама, англича­нин свое не упустил...

« С тех самых пор, — говорилось в туристском справоч­нике, — весь прогресс в Чиенгмае состоял исключительно из развития всевозможных способов ленивого существования. Для этого в распоряжении приезжающих современные удобства, отличное обслуживание и -удовлетворение самых неожиданных прихотей, чему с огромным энтузиазмом от­даются миллион двести тысяч горожан».

Не больше и не меньше.

Утром японец в упор не видел Бэзила, рылся в мягкой сумке, перекладывая сваленные в одну кучу фотоаппарат и кинокамеру, коробки с пленками, чековую книжку в кожа­ном переплете, плоский приемник, кукольный несессер с расческами, ножничками, нитками, иголками, пастами и зубной телескопической щеткой, защитные от пыли очки, термос, складной зонтик и коробочки для закусок.