Чтение онлайн

Путь к национальному самосознанию был вымощен книгами: каждая — кладезь доныне неведомых понятий и сведений об Украине, ее истории и культуре,и она же — средство пропаганды знаний среди грамотных украинцев. В процессе создания подобных книг интеллигенция развивает и оттачивает и сам украинский язык — важнейшее средство объединения всех украинцев и создания чувства духовного братства. Отсюда и та исключительная роль, которую на раннем этапе строительства украинской нации играет литература.

Воссоздание национальной истории. Другим занятием, которое внесло столь же огромный, если не больший, вклад в становление национального сознания во всем мире, явилось изучение национальной истории. Чтобы испытывать чувство духовной общности, люди в то время непременно хотели быть уверены, что у них была и общая историческая судьба. Более того, судьба эта обязательно должна была быть славной и необычайной, дабы вселять чувство гордости. Человеку свойственно чем-то гордиться — и он охотно идентифицирует себя с нацией, которая тем лучше, чем древнее: приобщение ко многовековой истории вселяет чувство непрерывности и веру в то, что печальное настоящее нации (и причисляющего себя к ней индивида) — не более чем преходящий эпизод. Славное и древнее прошлое полезно также в качестве аргумента в споре со многочисленными скептиками, которые, предположим, заявляют, что та или иная нация никогда не существовала, что это новое и искусственное образование — в то время как националистически настроенные авторы предпочитают говорить о воссоздании, возрождении. Собственно, последним и занимались первые историки наций. Потому не удивительно, что именно они оказались в авангарде процесса национального строительства — как в Украине, так и в других странах.

Уже в конце XVIII в. среди дворянской интеллигенции Левобережья появляются первые признаки усилившегося интереса к истории, и особенно истории казачества. Результатом стало появление исторических трудов нескольких потомков давних старшинских фамилий. Выйдя в отставку с царской службы, эти люди всецело посвятили себя собиранию и публикации исторических материалов. Многие из этих страстных антикваров и местных патриотов были бы крайне удивлены, если бы узнали, сколь пышную поросль дадут взлелеянные ими саженцы.

Среди таких историков-любителей (все они писали по-русски) наибольшего внимания заслуживают Василь Рубан («Короткая летопись малороссийская», 1777 г.), Опанас Шафонский («Черниговского наместничества топографическое описание», 1786 г.), а также молодой и весьма патриотически настроенный Якив Маркович («Записки о Малороссии», 1798 г.). Украинское дворянство встретило появление их трудов с чрезвычайным одобрением.

Впрочем, не все любители руководствовались исключительно бескорыстными мотивами. Имперская геральдическая канцелярия примерно с 1800 г. начинает с сомнением посматривать на дворянские права наследников старшины. По словам высокопоставленного имперского чиновника, «в Малороссии никогда не было истинного дворянства». В ответ на это среди украинской элиты прокатилась волна возмущения и протеста, а некоторые ее представители, такие как Роман Маркович, Тимофей Калинский, Василь Черныш, Андриан Чепа, Василь Полетика и Федор Туманский, стали собирать исторические документы и с 1801 по 1808 г. скомпоновали ряд очерков, в которых обосновывали высокий статус своих предков и живописали их славные деяния. После того как спор о дворянстве в 1830-е годы был улажен в пользу большинства претендовавших на него украинцев, часть из них не потеряла интереса к своей истории и способствовала ее более тщательному изучению.

Поскольку первые историки были дилетантами без специального образования, по мере накопления ими материалов все более очевидной становилась потребность в обобщающем ученом труде. На эту потребность откликнулся Дмитрий Бантыш-Каменский, сын историка Николая Бантыш-Каменского.

Д. Н. Бантыш-Каменский родился в Москве, где и получил блестящее образование от лучших преподавателей (А. Мерзлякова и др.) в доме друга своего отца — сенатора Теплова. В 1816 г., отказавшись от дипломатической карьеры, Бантыш-Каменский, в то время уже автор нескольких исторических и биографических сочинений, уезжает в Полтаву, где состоит при малороссийском генерал-губернаторе князе Репнине: официально — в должности правителя канцелярии, фактически же занимаясь в основном своей четырехтомной «Историей Малой России», которая была закончена и напечатана в 1822 г. Тщательно документированный труд Бантыша-Каменского сразу завоевал исключительную популярность. Украинскую элиту он привлекал не только своим безусловным профессионализмом, но и тем истолкованием, которое получило в устах историка прошлое края. Будучи лояльным царским чиновником, Бантыш-Каменский утверждал, что невзирая на свою самобытную и героическую историю украинцы, конечно же, являются ветвью русского народа, и потому кульминацией «Истории Малой России» стал акт воссоединения ее с «Великой». Такой подход был вдвойне удобен украинским дворянам: можно было сколько угодно гордиться и своей украинской («малороссийской») самобытностью, и своей причастностью к могучему Российскому государству и великому русскому народу, не забывая при этом лишний раз подчеркнуть и личную преданность государю-императору.

Полную противоположность четырехтомнику Бантыша-Каменского составляла получившая известность примерно в то же время так называемая «История русов». Этот сказавший влияние на многие умы трактат окутан ореолом тайны. Неизвестны время и место его написания. Историки могут лишь предполагать, что появился он примерно в первом десятилетии XIX в. на Левобережье, скорее всего близ Новгорода-Сиверского. В течение нескольких десятилетий «История русов» широко, однако же под большим секретом, распространялась в списках среди левобережного дворянства и лишь в 1846 г. была опубликована. Самые дотошные,-почти детективные расследования так до сих пор и не смогли с точностью установить имя автора «Истории русов». Тем не менее на сегодняшний день круг «подозреваемых» представителей дворянской интеллигенции сузился до нескольких лиц, среди которых Григорий Полетика и его сын Василь, а также Опанас Лобосевич и Олександр Безбородько.

Почему же автор столь тщательно законспирировался? Очевидно, это связано с опасно возбужденным тоном его произведения, которое скорее можно назвать политическим трактатом, чем историческим исследованием. «История русов» — прежде всего безоговорочная апология и романтизация казацкого прошлого. И хотя автор не выступает за полную независимость Украины, он безусловно рассматривает украинский народ как отдельный от русского, требуя для украинцев определенной степени самоуправления. Среди любимых героев автора — не только Хмельницкий, но и мятежный Полуботок, не боявшийся спорить с Петром I. Автор доказывает, что именно Украина, а не Россия, является прямой наследницей Киевской Руси. Заклятыми врагами Украины автор изображает поляков, но иногда у него как бы невольно проскальзывают и антирусские нотки. В одном месте он даже прямо противопоставляет вольнолюбивому народу украинскому народ «московский» с его «врожденным» рабством.

Впрочем, все это не означает, что «История русов», проникнутая чувством национальной гордости, проповедовала узкий этноцентризм. Автор утверждает, что правда и справедливость — краеугольные камни любой политической системы, а защита жизни, свободы и собственности — неотъемлемое право всех людей. Он даже допускает столь радикальную для своего времени мысль о том, что ни одно правительство не может долго удержаться на тирании и рабстве. Таким образом, влияние «Истории русов» в основном сводилось к двум аспектам: с одной стороны, эта яркая (хоть и не во всем верная) история казачества усилила интерес к прошлому Украины, а с другой стороны — поставила вопрос о ее месте в современной политической системе. С появлением этого произведения изучение украинской истории начинает приобретать идеологическое и политическое значение.

Увлечение фольклором. В описываемую эпоху это занятие также становится почти повальным среди украинской дворянской интеллигенции. Интерес к крестьянским обычаям, традициям, песням приобретает поистине небывалые формы: ведь в прошлом образованная элита всегда настаивала на том, что между ее собственной и, так сказать, массовой культурой — дистанция огромного размера. В этом опять-таки нельзя не усмотреть влияния гердеровских идей: постепенно просачиваясь в Украину, они возбуждают в интеллигенции интерес к ее собственному народу.

По Гердеру, естественность является основной предпосылкой всякой живой, творческой культуры — в то время как в Европе конца XVIII в. повсюду господствует дух космополитического подражательства. Им насквозь пропиталась придворная знать, с готовностью усвоившая чужие языки, ценности и манеры. В этой удушливой атмосфере губится всякое проявление народной самобытности. Выход виделся Гердеру в том, чтобы отбросить искусственную «высшую культуру» и в поисках чистых истоков вдохновения и средств самовыражения обратиться к неиспорченной, органичной культуре простого народа. И вскоре вся восточноевропейская интеллигенция наперебой рассуждала о том, насколько народные песни красивее самой изысканной барочной музыки, патриархальные крестьянские нравы — очаровательнее придворных манер, а старинные поговорки — мудрее увесистых иностранных томов.

В первые десятилетия XIX в. многие молодые интеллигенты ходили по селам, разыскивали, собирали и затем публиковали жемчужины народного творчества. Вот как, например, повествует о годах своего студенчества (1830-х) известный украинский историк Костомаров: «Скоро я пришел к убеждению, что историю нужно изучать не только по мертвым летописям и запискам, айв живом народе... С этой целью я начал делать этнографические экскурсии из Харькова по соседним селам, по шинкам, которые в то время были настоящими народными клубами. Я слушал речь и разговоры, записывал слова и выражения, вмешивался в беседы, расспрашивал о народном житье-бытье, записывал сообщаемые мне известия и заставлял себе петь песни. На все это я не жалел денег, и если не давал их прямо в руки, то кормил и поил своих собеседников».