Чтение онлайн

Немцы позволяли оуновцам готовить свои кадры фактически легально, поскольку у них существовала некоторая взаимная заинтересованность. ОУН нуждалась в официальном разрешении на проведение обучения своих новобранцев с боевыми стрельбами, маневрами, сооружением укреплений, соответствующим вооружением и т. д., на что вряд ли можно было рассчитывать без согласия оккупационных властей. Последние же, контролируя в своей «зоне» преимущественно польские этнические территории (за исключением украинского «Закерзонья»), жестко подавляли польское движение сопротивления, но снисходительно относились к украинскому движению, направленному против советских соседей и союзников. Взаимопонимание с немецкой военной разведкой (Абвером) позволяло и подготовить людей, и пополнить арсенал ОУН; Абверу же требовалась информация с соседней советской территории, с тех земель, где ОУН имела эксклюзивную «агентурную сеть» в несколько тысяч «штатных сотрудников», не считая сочувствующих. То есть, имело место прагматическое использование друг друга для текущих нужд. Разойдутся ли пути Абвера и ОУН, должно было показать будущее.

Если же говорить об утверждении, что ОУН была агентурой Абвера, то масштабы этого явления обычно преувеличиваются. По данным киевского историка Ивана Патрыляка, в пик сотрудничества (1939–1941) оуновцы составляли не более 30 % немецкой агентуры на Западной Украине, более 50 % ее составляли поляки, остальные — в основном русские белогвардейцы и этнически пестрые разведотряды. Вербовка членов ОУН проходила индивидуально, а не директивно-централизовано: само руководство ОУН спокойно использовало немецких агентов из «своих» для дачи им дополнительных поручений уже по «своей линии». Множество мифов об искреннем и пылком сотрудничестве ОУН с немецкой армией тоже появилось далеко не случайно, ведь оуновцы стремились энергично проникнуть в любые немецкие вооруженные подразделения. Цель была проста и банальна: если в перспективе нужна будет регулярная украинская армия, то надо подготовить и вооружить максимальное количество людей, и желательно за чужой счет. Ведь ОУН, как хронически подпольная структура, не имела ни обильных финансовых ресурсов, ни больших возможностей для открытой самореализации в своей специфической сфере деятельности; и если что-либо делать на советской территории было крайне сложно, то нужна была база хотя бы на немецкой. Подозреваю, что если бы эта территория была не немецкой, а, скажем, французской (или любой другой), то оуновцы сотрудничали бы и с их разведкой — ведь временные союзники воспринимаются как средство, а не как цель. Позиция Советов по отношению к независимости Украины была очевидной, ну а немцы себя пока еще никак не позиционировали.

Если говорить относительно самой возможности и перспективы сотрудничества с Германией, то обычно человек неискушенный понимает это следующим образом: поскольку действия Германии во время Второй мировой войны были преступными, то, естественно, и все ее союзники тоже являются преступниками. Некая логика тут просматривается, но забывается при этом, что у многих национально-освободительных движений Центрально-Восточной Европы не было выбора — особенно у тех, которые уже столкнулись с реалиями советской власти. Если бы с востока наступали англо-американцы, а не коммунисты, то весьма вероятно, что очень многие так называемые «коллаборационисты» оказались бы в победившем лагере антифашистской коалиции. Но с востока шел Советский Союз. Именно это не оставляло национально-освободительным движениям никаких вариантов, — если сравнивать репрессивную политику Германии и СССР, то принципиальной разницы не было и значение имели только прагматический расчет, направленный на достижение поставленной политической цели.

Имеет смысл сказать пару слов о «взносе» разных стран в победу 1945 г. Жертвы Советского Союза во Второй мировой войне были действительно огромны: масштабы потерь в армии, среди мирного населения, разрушения несоизмеримы с потерями США и Великобритании. Видимо, англосаксы больше берегли своих людей, ведь у того же Черчилля не имелось лишних 20–30 миллионов британцев, чтобы затыкать ими дыры от бездарного командования, неэффективной экономики и т. п. Да и страна невелика — некуда отступать (разве что вброд в Канаду?).

Мне кажется, что у Черчилля не было радостнее дня в жизни (в глубине души, конечно), чем 22 июня 1941 г., когда немцы наконец-то вцепились в глотку своему советскому «другу», который прикрывал их тылы и поставлял стратегическое сырье и продовольствие, пока Британия одна целый год держалась против всей мощи Рейха. Наконец-то появился товарищ по несчастью! США еще в войну не вступили, а когда вступили, в декабре 1941-го, то изначально не против Германии (общественное мнение не поддержало бы), а только потому, что на них напала Япония. Так что для них, видимо, имело смысл сначала разобраться с ближайшим врагом, а потом уже браться за Европу.

Похоже, что рановато начинало советское правительство требовать «второго фронта» (хотя в России и сейчас весьма похаивают бывших союзников). То, что Риббентроп был твоим лучшим другом, а потом вдруг стал врагом, — еще не повод просить о скорой помощи. Хотя припекало сильно — в просьбах о мире и уступках фюрер Сталину отказывал. Думаю, Черчилль тоже был заинтересован в американском «втором фронте», тем более что до конца 1942 г. складывалось впечатление, что СССР может и не продержаться. Советские же и современные российские историки слишком часто забывали и забывают о том, на чьих машинах ездили наши «катюши» и наши генералы, по чьим телефонным аппаратам общались части на фронте и на чьего производства самолетах «Кобра» летали наши многозвездные герои-летчики, сколько английских танков было под Москвой, да и консервов изрядно перепадало (что немаловажно, когда хлеб по карточкам).

Хотя, если суммировать, то большой любви к СССР союзники тоже могли не испытывать — ведь он был чужеродным телом в демократической антигитлеровской коалиции, являясь тоталитарным близнецом нацистской Германии: вождь, партия, идеология, массовый террор и аналог Гестапо. Но зато у советского командования была прорва дешевого населения, которое испытывало справедливую ненависть к захватчикам и которому Великий Вождь позволял миллионами погибать за свои «просчеты». Жизни американцев и британцев при таком раскладе можно было дозировать более взвешенно. Сравнивая человеческие потери, как было не похлопать по плечу «Дядю Джо» где-нибудь на конференции в Ялте? Жаль, правда, что придется его за это отблагодарить, отдав пол-Европы (пусть даже и Восточной), но не «класть» же своих без счету — демократия ведь, народ не поймет, на выборах проиграть можно.

Я уверен, что народы Восточной Европы были искренне благодарны СССР в 1944–1945 гг. Но они не могут при этом простить и никогда не простят последующих 40 лет несвободы и двух «потерянных» поколений. Думаю, за это время все возможные ресурсы благодарности за освобождение были исчерпаны. Попытки вырваться из объятий «освободителя» нам известны: 1956 — Венгрия, 1968 — Чехословакия, 1981 — Польша, 1989 — все сразу.

Основная проблема людей, искренне негодующих на нынешнюю неблагодарность поляков, чехов, венгров, западных украинцев и т. д., заключается в том, что они не понимают, что освобождение 1944–1945 гг. было лишь освобождением от немцев, а не освобождением как таковым.

Но вернемся в 1941 год. По весне ОУН пыталась максимально восстановить структуру организации на местах и перебросить через Сан и Буг на советскую территорию уже подготовленные кадры для боевых и диверсионных подразделений. Продолжаются и становятся все более частыми акты саботажа, подрывной деятельности, убийств и покушений на представителей партийно-административного аппарата и руководителей НКВД. А эта последняя служба, продолжая нести свою бессменную вахту, занялась, с санкции украинского партийного лидера Никиты Хрущева, арестами и уничтожением членов семей нелегалов. Социальная база ОУН вследствие этого крепла, питаемая народной ненавистью, и организация пополнялась все новыми и новыми силами. Отношения советской власти и ОУН стали походить на снежный ком взаимного насилия, который должен был очень быстро покатиться, если бы хрупкое равновесие в регионе нарушилось. Может показаться, что ОУН планомерно и четко шла к реализации своей главной цели — на революционное восстание, но нужно учитывать то неравенство сил, которое превращало идею-фикс Организации в иллюзию: мощь Красной армии раздавила бы любое подобное выступление.

Но «процесс шел», и разрозненные диверсионные акции постепенно перерастали в партизанскую войну. Но после 22 июня 1941 г. для Советского Союза началась уже другая война.

ОУН считает союзниками Украины все государства, политические организации и силы, которые заинтересованы в развале СССР и образовании независимого Украинского Суверенного Соборного Государства.

Постановление Второго (краковского) большого сбора ОУН, 1940

Если для киевлян утро 22 июня 1941 г. было началом трагедии страны и их родного города, ожидания скорого пугающего будущего, то для львовян оно стало надеждой на скорое освобождение от ужаса и террора.

Вождь нового поколения

Степан Бандера, возглавивший «младшую» фракцию ОУН, отделившуюся от старших товарищей Мельника в 1941 г. Лидер ОУН (Б) в 1941–1952 гг. В 19331939 гг. сидел в польских тюрьмах, а в 1941–1944 гг. — в концлагере Заксенхаузен. Из-за того, что почти все время «сидел», а после войны оказался далеко за границей, редко мог реально руководить освободительной борьбой на Западной Украине, там где воевали «бандеровцы». Был весьма упорен в своих взглядах на предмет нелюбви к советской власти, за что и убит в 1959 г. в Мюнхене советским агентом.