Чтение онлайн

– - Полковник Мудашев, -- сказал полковник Мудашев.

– - Старший оперуполномоченный капитан Петрухин, -- сказал я.

И началась проверка моей работы. За без малого шестнадцать лет моей пахоты в уголовном рыске проверок было немало... Я не знал, что эта окажется последней. Хотя, наверно, обязан был почувствовать что-то. Но ничего я сначала не почувствовал.

"Кумыс, -- говорил Славка Штирлиц, -- отличная штука. Сначала, конечно, не того... Зато потом! Только привыкнуть надо".

Привыкнуть, наверно, ко всему можно. Даже к министерским проверкам. Вот только надо ли привыкать?

– - А почему, -- спросил Мудашев, поднимая голову от бумаг, -- у вас, капитан, не подшит ответ на запрос в Петрозаводское управление?

– - Потому, что они не дали ответа. Полковник посмотрел на меня поверх очков и сказал:

– - То есть как?

– - Этот вопрос нужно задать им, товарищ полковник.

– - Интересно... как же выработаете, оперуполномоченный?

– - Сам не пойму, -- ответил я.
– - Но дело-то ведь раскрыто, товарищ полковник. Даже без их ответа на запрос. Преступники в СИЗО отдыхают... В чем проблема?

Мудашев провел рукой по черным как смоль, без единой сединки, волосам, откинулся на спинку стула.

– - Проблема, -- сказал он значительно, -- в отношении к делу. В СИЗО преступники или не в СИЗО -- это второй вопрос.

– - Действительно, -- согласился я.
– - Подумаешь, ерунда какая: раскрыли банду, у которой как минимум шесть грабежей, разбой и убийство. Это, конечно, вопрос второй. А то, что бумажки в деле нет, -- это первый.

– - Вы, Петрухин, сколько лет в розыске?
– - доброжелательно спросил Мудашев.

Я ответил.

– - Странно, -- сказал он.
– - Очень странно, что за столько лет работы вы не поняли: в нашем деле мелочей не бывает.

В нашем деле, сказал он. В НАШЕМ деле. Я вспомнил, как мы работали по этим отморозкам. Сколько было потрачено времени, сил и здоровья. Вспомнил, как гнали их по обледеневшим крышам на Охте, и Валька сорвался, сломал руку и, три ребра... В НАШЕМ ДЕЛЕ, сказал полковник Мудашев. Ну нормально!

– - ...как только вы, Петрухин, открыли сейф, -- доносился откуда-то издалека голос полковника, -- я сразу обратил внимание что у вас в сейфе клей лежит. А ведь не положено.

– - Что, простите?

– - Клей, говорю, в сейфе держать не положено. Не хотел на этом заострять ваше внимание. Зачем буквоедством заниматься? Мелочь в сущности. Но теперь вижу, что это, скорее, ваш стиль. Этакая присущая вам неряшливость. Я буду вынужден зафиксировать это в отчете.

И вот тут я понял: все! Все, не могу я больше. НЕ МОГУ. Перед глазами встало лицо Тамары -- Костылевой жены. И улица Некрасова в снежной пелене... И разрушенная улица Грозного, в который я уехал "лечиться" от улицы Некрасова. Шестнадцать лет я приземлял преступников всех мастей. При задержаниях часто слышал от них: мент. Мусор. Козел. Сволочь. Легавый... Я на них не обижался. Все нормально: я мент -- он жулик. За что ему меня любить? За последние несколько дней я услышав те же слова от нормальных людей -- от двух жен шин, связавших свою жизнь с сотрудниками милиции.

– - ...начинается с элементарной неряшливости в делах, а заканчивается выстрелом в своего товарища.

– - Что?
– - спросил я. Видимо, я изменился в лице, когда понял смысл слов Мудашева.
– - Что вы сказали?

– - Да вы успокойтесь, капитан. Я знаю, что по результатам служебного расследования к вам претензий нет. Но,

– - Товарищ полковник, -- перебил я.
– - Позвольте кое-что уточнить.

– - Да?
– - доброжелательно спросил Мудашев. Он вообще очень доброжелательно ко мне отнесся. Без лишнего буквоедства. Просто хотел как старший, более опытный товарищ помочь мне в НАШЕМ деле.
– - Да? Слушаю вас, капитан.

– - Пошел ты на х..., товарищ, Мудашев.

* * *

В кабинет к Паше я вошел спустя час после объяснения с Мудашевым. За это время я успел тяпнуть сто граммов в разливухе, потом посидел в сквере на теплом апрельском солнышке, выпил бутылку пива. Потихоньку отошел, успокоился... потом вернулся в управу.

Паша был, конечно, уже в курсе. На меня он посмотрел шальными глазами: видно, ему уже тоже досталось.

– - Сядь, -- сказал он мне с плохо скрываемым гневом.

Я опустился на стул. Паша снял очки и бросил их на бумаги.

– - Ты что себе позволяешь?

– - Да, в общем-то, ничего особенного.

– - Ни х... себе! Ничего особенного? Мудашев сейчас сидит в кабинете у Петровича. Там знаешь что?

– - Догадываюсь, -- пожал я плечами.

– - Догадываюсь... Да хер ты догадываешься! Петрович валидол сосет.

– - Может, ему лучше задницу у Мудашева полизать?

– - Молчать!
– - закричал Паша и хватил кулаком по столу. Очки подпрыгнули. Сильно он кулаком врезал, и это его немножко отрезвило. Он посмотрел на меня изменившимися глазами и сказал: -- Вылетишь, к черту, со службы, Борисыч. Ты что?

– - А я, собственно, с этим к тебе и пришел, -- ответил я тогда и положил на стол удостоверение, потом -- пистолет и печать. Следовало сдать и "сбрую", но было лень снимать куртку и пиджак... Паша враз успокоился, закурил и протянул мне пачку. Я тоже закурил.

– - Ну... ты чего это, Дима?
– - спросил он.

– - Надоело, Пал Григории. Надоело... ты понимаешь? Выслушивать нравоучения от мудашевских надоело.

– - Всем надоело, -- сказал Паша. Он вообще-то нормальный мужик и толковый опер. Своих всегда как мог перед начальством прикрывал.
– - Всем надоело. Думаешь, мне это нравится?

– - Нет, -- ответил я, -- я так не думаю.

– - Ну вот... а я их не посылаю, терплю.

– - А я не хочу, Паша. Дай-ка лист бумаги.

– - Зачем?
– - спросил Паша.

– - Заявление написать, -- сказал я и потянулся через стол к стопочке чистых листов, но он положил на стопку ладонь и строго произнес:

– - Не дури.

Потом втянул носом воздух, неодобрительно хмыкнул и повторил:

– - Не дури, Димка. Иди проспись, а завтра сутра -- как штык! Будем этого... Мудашева коньяком поить и извиняться.

– - Я извиняться не буду. Дай, Пал Григорич, бумагу, и я напишу заявление по собственному.

– - Не дам!

– - Ну, как знаешь, -- пожал я течами, встал и пошел к двери.

– - Димка! По статье уволим... вернись.

Но возвращаться я не стал. Я вышел из Пашиного кабинета и пошел по коридору. На лестнице стояли и разговаривали Батя и Мудашев. На меня они посмотрели как... не знаю уж как... но, в общем, не очень дружественно. Посмотрели и ничего не сказали. Насвистывая, я спустился вниз и вышел на улицу. Ярко светило солнце.