Чтение онлайн

Количество румынских вооруженных сил на восточной границе увеличивается. В Румынии проводятся работы по улучшению существующих путей сообщения и созданию новых линии по направлению к восточной границе, для чего румынским правительством выпускается специальный заем. Для проверки выполнения принятых решений предусматривается обмен офицерами генштаба.

Сообщаю Вам вышеприведенные сведения для иллюстрации того, какие результаты дает работа государств фашистского лагеря, в частности Польши, по разложению Малой Антанты и по вовлечению отдельных членов последней в орбиту антисоветского блока», — сообщал Потемкин [443] .

В Бухаресте желающих строить свою «великую державу» («великую Румынию») тоже хватало. И то, что к концу 30-х румынская элита была представлена типами вроде Антонеску (а не такими, как экс-глава МИД Титулеску), — в т. ч. польская «заслуга». Дерибанить советскую территорию на пару с поляками румынам, правда, не придется. Зато они попытаются реализовать прожекты, подкинутые им Варшавой в 1937-м, уже в союзе непосредственно с Гитлером. Тот тоже посулит «великой Румынии» обширные территории, включая Одессу (которую «великие румыны» даже успеют на время переименовать в «Антонеску»).

Но, собственно, на какой еще путь могла подталкивать Румынию ее тогдашний патрон Польша, политику которой замнаркома индел СССР Потемкин охарактеризует посланнику Румынии в СССР г-ну Чиунту (в беседе от 19 сентября 1937 г.) следующим образом: «вопреки национальным интересам Польши, требующим от нее лояльного сотрудничества с державами, проводящими политику мира, ее нынешнее правительство идет на поводу у Германии, толкающей Польшу на путь опаснейшие авантюр. Рано или поздно Польше придется расплачиваться за эту политику». На уточняющий вопрос Чиунту (к слову, бывший личный секретарь Титулеску и его протеже), что именно толкает Польшу на такой путь, Потемкин ответит: «фашистское правительство, связавшее свою судьбу с Гитлером» [444] .

Политика Польши в тот период была настолько в русле держав-агрессоров (Германии, Италии и Японии), что в дипломатических кулуарах высказывалась уверенность, что Варшава вот-вот официально поставит свою подпись под «Антикоминтерновским пактом».

В ноябре 1937-го на фоне присоединения к «Антикоминтерновскому пакту» Италии (06.11.1937) французское агентство «Гавас», ссылаясь на свои дипломатические источники, распространило информацию, что Варшава последует вслед за Римом. Более того, «Гавас» сообщал, что по этому поводу советский полпред в Польше Б. Виноградов якобы высказал предостережения личному представителю Бека Кобылянскому — дескать, СССР не оставит такой шаг Варшавы без последствий.

Польское агентство ПАТ (Polska Agencja Telegraficzna — PAT) выпустило коммюнике с опровержением. Прежде всего, конечно, чтоб подчеркнуть самостоятельность и независимость польской внешней политики — мол, еще чего не хватало, чтоб Москва Варшаве указывала. Как пояснит сам Кобылянский, «Бек принужден был выступить с этим опровержением, так как в сообщении „Гавас“ говорилось о давлении СССР на польское правительство в вопросах его внешней политики». Но заодно Варшава опровергнет и намерение присоединяться к «Антикоминтерновскому пакту».

Что до предупреждения Москвы, то его действительно не было (что следует и из советской дипломатической переписки). Но примечателен сам факт, что дипломаты иностранных миссий, пребывавших в Варшаве, не сомневались на предмет присоединения Польши к Германии и Италии.

Как напишет в Москву временный поверенный в делах СССР в Польше 12 ноября 1937-го, «такие же слухи (как и в сообщении „Гавас“. — С. Л.) распространились в здешнем дипломатическом корпусе… в дипломатическом корпусе действительно распространились слухи о моем разговоре с Кобылянским, и все этот разговор восприняли как серьезное предупреждение со стороны СССР по адресу Польши».

В то же время, как смеясь заметил французский посол в Варшаве Ноэль, «сообщение агентства „Гавас“ сыграло положительную роль в том смысле, что заставило поляков выявить свою позицию по отношению к тройственному антикоммунистическому соглашению». «В общем, отступление с барабанным боем», — саркастически подытожит Виноградов [445] .

Однако и через месяц, в декабре 1937-го, все еще сомневающиеся французы будут требовать у поляков заверений относительно их неприсоединения к «Антикоминтерновскому пакту», в частности, находившийся с визитом в Варшаве глава МИД Франции Дельбос [446] .

Для Польши официально примкнуть к «Антикоминтерновскому пакту» было проблемой. Это затрудняло бы демагогию насчет «политики равновесия», негативно сказалось на польско-французских отношениях (совсем порывать с Францией Варшаве было невыгодно), и, конечно, крайне обострило бы отношения с СССР, вплоть до постановки Москвой вопроса о денонсации польско-советского пакта о ненападении. Учитывая, что в тот момент назревали события вокруг Чехословакии (кроме того, Польша посматривала в сторону Литвы), сохранение польско-советского пакта было в интересах Варшавы (да и Берлина тоже — ибо в случае отсутствия указанного пакта СССР эвентуально мог вмешаться в события на стороне Чехословакии через польскую территорию).

И хотя форма во внешней политике тоже имеет немалое значение, но еще важнее содержание. Не будучи в «Антикоминтерновском пакте» формально, Варшава проводила на внешней арене курс, отвечающий интересам стран-агрессоров.

Главным пропагандистским приемом, использовавшимся Гитлером на первоначальном этапе его агрессивных захватов в Европе, было обыгрывание проблемы немецкого населения, проживающего вне Германии. Именно на апелляции к несправедливости по отношению к немцам как к народу и немецкому национальному меньшинству в отдельно взятых странах нацисты выстраивали свою аргументацию, обосновывая свои действия в отношении Австрии и Чехословакии.

И многие тезисы, раскручивавшиеся Гитлером, находили понимание у европейской общественности. Ибо в Версале с Германией действительно во многих случаях обошлись несправедливо, из-за чего миллионы немцев оказались оторванными от родины. Польша в момент своего становления приложила к этому руку, создав таким образом почву для реваншистских настроений среди немцев и вооружив Гитлера аргументами для соответствующего толка пропаганды.

Однако при том что проблемы немцев в основном не были надуманными, неприемлемы были сами методы, применявшиеся Гитлером для их разрешения, — в опоре на силу или угрозу ее применения.

Во-вторых, для Гитлера эта тематика была во многом инструментом усиления военно-стратегических позиций Германии в Европе. «Проблемы» Австрии и Судет (подаваемые под соусом объединения немецкого народа в одном государстве) стояли в одном ряду с масштабными программами вооружений Германии, ремилитаризацией Рейнской зоны, усилиями по слому имевшихся в Европе систем коллективной безопасности. В своих концепциях (которые ни для кого не являлись тайной) нацисты исходили не только из идеи объединения немцев в одном государстве, но и завоевания «жизненного пространства» для немцев за счет других народов, установления германской гегемонии в Европе и мире.