Чтение онлайн

– Ерунда! – воскликнула я. – Вы исследовали рану, чтобы определить её глубину и угол, под которым она была нанесена? Вы взяли для экспертизы участок кожи, чтобы определить, каким веществом воспользовались для сохранения тела?

– Миссис Эмерсон, прошу вас! – Мистер Гордон грузно поднялся. Его лицо из розового стало бледно-красным. – Я не удивлён тем, что слышу такие вопросы от вас, но неужели у вас нет никакого уважения к чувствам этой молодой леди? – Он указал на Нефрет. Она улыбнулась и подарила ему невинный взгляд широко раскрытых голубых глаз.

– Я присутствовала при осмотре трупа, мистер Гордон. Вам также следует осмотреть ногти. Они немного разрушились, но…

Мистер Гордон не задержался ни на секунду, даже не попытавшись должным образом поблагодарить нас. Что-то бессвязно бормоча, он бросился прочь.

– Хм-мм, – высказался Эмерсон.

– Хм-мм, действительно, – согласилась я. – Его неспособность провести надлежащие процедуры выходит за всякие разумные рамки. Мы должны ещё раз взглянуть на тело, Эмерсон.

Эмерсон застонал.

– Пибоди, я не могу сейчас обсуждать этот вопрос. Проход повернул на север, он всё ещё спускается, и воздух становится хуже с каждым шагом. Не знаю, как, чёрт возьми, проклятые летучие мыши попали в это место, поскольку нам для этого пришлось прорубить десять футов затвердевшей породы, но в какой-то момент им, очевидно, это удалось, о чём свидетельствуют не только толстый слой гуано, но и несколько сотен скелетов.

После завтрака Эмерсон снизошёл до меня и отпустил детей, так как мы всё равно не занимались ничем полезным. Я заставила его надеть перчатки, прекрасно зная, что он их снимет, как только скроется из виду. Затем я спросила Абдуллу, взял ли он с собой часы. Кивнув, он вытащил их откуда-то из складок халата – большие золотые часы с его именем, написанным на английском и арабском языках. Мы подарили ему их в прошлом году, и Абдулла был невероятно горд.

– Вот так, – сказала я. – Убедись, что Эмерсон завершит работу в три часа, и верни его домой.

Абдуллу явно терзали сомнения.

– Я постараюсь, Ситт Хаким.

– Я знаю, что постараешься.– И похлопала его по плечу. Честно говоря, я вовсе не была уверена, что Абдулла способен определить время по часам, но никогда не хотела оскорбить его достоинство вопросами. Однако он с лёгкостью определял время по солнцу – почти так же точно.

Когда мы подошли к дому, Давид спросил – он всегда спрашивал, вместо того, чтобы объявить о своих намерениях, как сделал бы Рамзес – можно ли ему прокатиться. Нефрет заявила: вначале она нанесёт визит Тети, и, если он подождёт, после этого она поедет с ним. Поскольку это вполне соответствовало моим планам, я согласилась, предупредив их, чтобы они вернулись вовремя – требовалось успеть переодеться к soiree.

– Вы можете проехать мимо Дейр-эль-Бахри и привезти Рамзеса с собой, – добавила я. – Иначе он будет работать до наступления темноты.

Нефрет ответила, что она и сама собиралась найти Рамзеса.

Как только они уехали, я направилась в комнаты мальчиков, чтобы забрать их грязную одежду. Понедельник был днём стирки, и если я предоставляла эту возможность им самим, они вечно тянули до последней минуты.

Я признаюсь на страницах моего личного дневника, что мои мотивы, возможно, не были столь уж невинными и откровенными, как можно было подумать по предыдущему заявлению. Я согласилась позволить Эмерсону заниматься Рамзесом и Давидом, хотя сильно подозревала, что его представления о надлежащем поведении молодых людей не совпадают с моими. Порыв осмотреть помещения мальчиков отнюдь не был сознательным нарушением этого соглашения. Однако я твёрдо верю в подсознание и не сомневаюсь, что моими действиями руководило скрытое беспокойство — даже не подозрение, а лишь ощущение, что кто-то что-то замышляет.

Вид комнаты Давида вызвал у меня улыбку. Я ожидала, что он окажется более аккуратным по сравнению с Рамзесом, но у него была счастливая мужская привычка оставлять любые вещи – одежду, книги, газеты – там, где он их уронил. Рисовальные принадлежности покрывали все плоские поверхности, кроме верхней части комода. А на самом комоде аккуратно разместили несколько фотографий – некоторые в рамках, другие прикреплены булавками к раме зеркала. Знакомые, любимые лица – и я предалась умилённому созерцанию.

Небольшая фотография Эвелины была заключена в рамку, сделанную самим Давидом. Цветы и виноградные лозы, вырезанные с бесконечной деликатностью, обвивали её. Она выглядела очень милой, но немного напряжённой – как и любой человек, позирующий для подобной фотографии. Снимки, которые прошлым летом сделала Нефрет своим маленьким «Кодаком», понравились мне гораздо больше. Рэдди, старший Эвелины и тёзка Эмерсона, симпатичный молодой парень, унаследовавший мягкие черты отцовского лица и милую улыбку Эвелины, в этом году поступил в Оксфорд. Двойняшки, Джонни и Дэйви, прирождённые клоуны, были настолько близки, насколько это зачастую случается с двойняшками. Когда их фотографировали, они вечно принимали какую-то комичную позу, в данном случае – живого индуистского идола с одним телом, восемью конечностями и двумя ухмылявшимися головами.

Снимок старшей дочери Эвелины, которую назвали в мою честь, выделялся своей красотой. Мелии было… пришлось остановиться и подсчитать… четырнадцать. К её счастью, она не имела со мной ни малейшего сходства! (Конечно, не существовало никаких причин, по которым Мелии полагалось быть похожей на меня; но я порой так шутила, и эта шутка всегда заставляла девочку смеяться и возражать, что она с радостью обменяла бы свои светлые кудри и голубые глаза на мои жёсткие чёрные волосы и слишком выступающий подбородок. Ложь, но вежливая.)

Вид этих милых лиц, столь дорогих Давиду, заставил меня ощутить стыд – честно говоря, лёгкий – за своё вторжение. Оставив мятую одежду валяться на полу, кровати и столе, я вышла и осторожно закрыла дверь.

Комната Рамзеса была пуста, как келья монаха, и почти в такой же степени ничего не сообщала о характере хозяина. Он оставил большую часть своего личного имущества на борту судна. Единственная папка на столе содержала фотографии иератического [161] манускрипта вместе с его транслитерацией и частичным переводом. Кажется, текст как-то был связан со снами, и я вспомнила, что говорил Рамзес о появлении во сне кошки. Однако я не стала задерживаться, чтобы прочитать перевод, так как не хотела нарушать порядок страниц.

Книги, которые сын принёс с собой, представляли собой интересную эклектическую [162] коллекцию, начиная от громоздкого исследования форм египетских глаголов до недавно опубликованного романа ужасов. Я знала, что Рамзес питает слабость к этой форме художественной литературы, но была малость озадачена, обнаружив несколько небольших стихотворных сборников, спрятанных за «Нравами и обычаями древних египтян» Уилкинсона [163] .

Я всегда считала поэзию слишком сильным потрясением для молодых умов. А эти стихи – одними из худших, потому что они были на французском языке, на котором Рамзес читал так же свободно, как и на большинстве других языков. Обдумав этот вопрос, я вернула их в укрытие. По всей видимости, существовали авторы и более шокирующие, чем Бодлер и Ростан [164] .

Но эти произведения, вероятно, прятались под матрасом. Я не искала их и не открывала ящики комода, на котором не было ни одной фотографии.