Чтение онлайн

— Может, лучше погуляем на площадке? — предлагаю я слабым голосом.

— Не-е-ет! — хором тянут они с Леваном.

Я сдаюсь. Конечно, сдаюсь. Сопротивляться сейчас — это уже не про принципы, а про упрямство.

Медленно, очень медленно выезжаю со двора. Чувствую каждую кочку, каждый шорох, хотя с подвеской у этой машины все более чем в порядке. Просто я до того напряжена, что ощущаю даже легкие колебания воздуха.

— Жень, — смеётся Леван, — такие машины берут не для того, чтобы ехать сорок километров в час.

— Здесь ограничение по скорости! — рявкаю я.

— Но не в сорок же километров!

Я выруливаю на улицу, солнце бьёт в лобовое стекло, город вдруг кажется другим — громким, живым, доступным. Весна врывается внутрь через приоткрытое окно, и на секунду мне кажется, что вместе с ней в мою жизнь просачивается что-то ещё. Большое. Необратимое. Это пугает. И одновременно с тем чертовски меня волнует.

Телефон булькает. Девчонки продолжают отправлять в наш чат кружочки. Сокрушаются, что я не приехала. Обещают собраться как-нибудь еще, когда Нинок окончательно поправится. Сосредоточенная на дороге, я не очень вслушиваюсь, кто что говорит. Поэтому вопрос: «А че там твой козлина? Ты еще от него не избавилась?» — заданный громогласно на весь салон, заставляет меня резко вжать в пол педаль тормоза. В ужасе тянусь к телефону, чтобы выйти из приложения, но Кахиани меня опережает. Жмет на видеозапись и под мое отчаянное «не-е-е-ет», широко улыбается в камеру:

— Козлина живее всех живых. Вот, купил жене Порше. А вы че, как, девочки?

Обводит рукой салон, чтобы видно было, где мы находимся, и направляет камеру на меня. Я с испуганным смешком машу рукой. Сзади нетерпеливо сигналят машины. Плавно трогаюсь, но руки дрожат так, что я не решаюсь отъехать подальше и сворачиваю на первом же повороте.

— Ты такой придурок, — шепчу я, чтобы Нина не слышала. Чат с подругами, кстати, молчит. Очевидно, мои красотки в экстренном порядке решают, как им поступить.

Тяну руку, дескать, гони сюда телефон. Леван послушно отдает мой айфон. Я открываю нашу переписку:

— Не раскатывайте губу. Так Леван решил закрыть долг по алиментам.

— Милые у тебя подружки, — заключает муженек не без издевки.

— Женская солидарность, она такая, да. Лучше меня не зли.

— Ты хотела сказать, их?

— Их тем более. Лишних денег на психолога у меня не было, поэтому его роль взяли на себя подруги. И не приведи господи тебе меня как-то обидеть. Я серьезно, Леван. Они найдут тебя и закопают. Юльку ты знаешь хорошо, она слов на ветер не бросает.

Кахиани скалится, и почему-то мне кажется, что его не слишком испугали мои слова. А вот и зря. Подруги у меня мировые. И за меня горой — без преувеличения.

Любовно оглаживаю оплетку руля, осторожно сворачиваю в арку. Никогда себе не прощу, если поцарапаю такую красавицу. Мало мне было страхов — нате еще один.

— Жень…

— М-м-м? — уточняю, вытянув шею, как гусыня, выискивая лучшее местечко для парковки.

— Передай им, да и сама запомни, что я не собираюсь тебя обижать. Правда-правда.

— Окей, — сглатываю колючий ком, застрявший в горле. — Это все?

— Нет. Я хотел сказать, что очень тебе благодарен… Не знаю, что бы без тебя делал с этой болячкой.

— Не помер бы, — бурчу я, оборачиваясь к Нине.

— Кто знает? Может, и помер бы. Сама же говоришь, что у взрослых ветрянка протекает с осложнениями.

— Угу.

— Жень, да я же от души, ну ты чего?!

— Ничего, Леван. Думаю, что для меня в этом просто нет никакого подвига. Оставаться с любимым человеком в болезни и здравии, в богатстве и бедности и т.д. — это нормально. Если ты понимаешь, о чем я.

— Ты многого не знаешь.

— И знать не хочу. За машину, кстати, спасибо. Я бы никогда себе такую модель не позволила.

— Да я уж понял, — морщится Кахиани. — Куда делся твой авантюрный дух?

— Испарился под грузом ответственности. Так бывает, — поджимаю губы и выхожу из машины прочь.

Леван

Мы возвращаемся к чему-то, что можно назвать нормальной жизнью. Болячка здорово меня потрепала, но был в ней и один несомненный плюс — Василий Георгиевич под предлогом карантина был отстранен от визитов в наш дом. Женя в этом смысле оказалась непробиваемой. Сам-то я ни на что в тот момент повлиять не мог. Женя держала оборону в одиночку.

Поначалу у меня не было сил радоваться этой отсрочке. Потом силы стали понемногу возвращаться, но радость так и не пришла. Я же знал, что тесть один хрен под меня копает. Осторожно, так, как умеют люди определенной школы, но все равно весьма и весьма опасно. Опасно потому, что любое неосторожное движение с его стороны могло привлечь внимание тех, кто до сих пор не смирился с исчезновением общака.

Я надеялся, что тесть будет действовать тихо. Потому что если бы эти ребята хоть на миг усомнились, что я отдал богу душу, началась бы совсем другая игра. И в этой игре не было места женщинам и детям. Успокаивало лишь одно — Василий Георгиевич хорошо это понимал и был не меньше меня заинтересован в сохранении моей тайны.

— Ты уверен, что хочешь поработать? — возвращает меня в реальность голос Жени. Я кошусь на нее боковым зрением. Она вся из себя деловая, собранная. И такая далекая…

— Да. Мне надоело сидеть дома.

— Ты мог бы заняться делами поинтереснее, — пожимает плечами она.

— Например?

— Ну, я не знаю… Например, встретиться с друзьями.

С теми, которых я знать не знаю? Нет уж. Извините.

— Мне кажется, не может быть ничего интереснее бескорыстной помощи людям.

Ни на секунду мне не поверив, Женя закатывает глаза.

— На склад ты сегодня не пойдешь. Там… В общем, слишком тяжелая работа.

— Это что, официальное признание моей немощности? — усмехаюсь.

— Это официальное признание того, что ты только что серьезно переболел, — отрезает она. — Не хочется, знаешь ли, потом выслушивать, как ты геройствовал и опять свалился. Найду тебе работенку полегче.

Вот так. Ни злости, ни тепла. Чётко, по делу. Как с временным сотрудником, которого нельзя выгнать, но и не хочется подпускать близко.

Я смотрю в окно. Город живёт своей жизнью. Люди спешат, сигналят, ругаются, смеются. Никто не знает, что у меня в голове сейчас одновременно две реальности: одна — вот эта, с Женей за рулём и планом на рабочий день. Другая — та, где я просчитываю ходы наперёд и думаю, как извернуться.

Мы подъезжаем к знакомому зданию. Женя уверенно паркуется, когда к нам навстречу тут же выбегает какая-то бабулька:

— Извините, переставьте машину. Это парковочное место закреплено за…

— За мной, Ольга Семеновна. Все нормально, — улыбается Женя, выходя из машины.

— Ох, Женечка! А я тебя и не признала, — суетится старушка. — Какая красавица! Дорогущая, небось!

— Недешевая, — подмигиваю бабуле.

— О! — осекается она, вглядываясь в мое лицо с плохо скрываемым любопытством.