Чтение онлайн

— Вы просто не хотите говорить о себе, — возмутилась я, глядя ему прямо в глаза.

— А ты хочешь, чтобы я говорил? — он приподнял бровь, его голос стал ниже, почти мурлыкающим. — О чём? О том, как я провёл последние двести лет, глядя в одну точку и проклиная всех, кто меня предал? Уверена, что хочешь это услышать?

— Я хочу понять, кто вы на самом деле, — ответила я тихо, заправив мешающую прядь волос за ухо. — Вы ведь не только «хозяин» и не просто «чудовище».

Деймен замер, и на мгновение его лицо потеряло всякое выражение, а потом он коварно усмехнулся.

— Опасная ты женщина, Солери, — сказал он. — Задаёшь вопросы, которые никто не осмеливался. И как же я должен поступить с тобой?

Деймен затих, и я увидела, как его плечи поникли, как его дыхание стало глубже, и вдруг поняла, что он смертельно устал — не только от боли, не только от проклятия, а от всего сразу. От одиночества, от ненависти, от вековой бессмысленной борьбы, которая не приносила ничего, кроме новых шрамов.

— Вы выглядите уставшим, — заметила я, и он повернул голову, глядя на меня с ленивым, насмешливым любопытством.

— Это ты меня лечишь или я тебя? — его губы изогнулись в слабой усмешке.

— Лечение не делает вас бессмертным, — я посмотрела Деймену прямо в глаза, чувствуя, как во мне просыпается то самое упрямство, которое уже столько раз втягивало меня в неприятности, но остановиться я не могла. — Вы всё ещё человек. А люди устают.

— Опасные речи для пленницы, — его голос снова зазвучал с той знакомой, ленивой опасностью, от которой у меня перехватывало дыхание. — Ещё немного, и я решу, что ты заботишься обо мне.

— А если и так? — спросила я тихо, но твёрже, чем я ожидала. — Что в этом плохого?

Деймен не ответил. Я увидела, как его карие глаза потемнели, а усмешка исчезла с лица, оставив его удивлённым и каким-то растерянным, таким, каким я не видела его прежде.

— Ты совсем не боишься меня? — спросил он глухим, удивлённым тоном.

— Боюсь, — честно ответила я. — Но не так, как раньше. Теперь я боюсь не того, что вы сделаете со мной, а того, что вы закроетесь, и не позволите себе ничего чувствовать.

Он долго молчал, глядя куда-то в темноту, а потом придвинулся ближе, и его тёмные, глубокие глаза впились в меня с такой силой, что я ощутила себя маленькой и беззащитной, как птица перед удавом. Моё сердце пропустило удар, а затем заколотилось быстро, гулко, почти болезненно, и я никак не могла понять, что именно заставило его биться чаще: страх, который я всё ещё испытывала перед этим человеком, волнение, которое разливалось по телу при одном его прикосновении, или предвкушение того, что должно было случиться, — то самое сладкое, запретное предвкушение, о котором я боялась думать, но и не могла не думать.

— Сегодня я говорила с Ярвеном, — быстро сказала я, не дожидаясь его вопроса или дальнейших действий. — Он рассказал мне, как вы построили этот замок. И что вы приютили всех этих людей — изгнанников, беглецов, тех, кому некуда идти.

— И что? — в его голосе снова зазвучала насмешка, но она была не такой уверенной, как раньше. — Хочешь услышать, какой я добрый и благородный? Не обольщайся, маленький свет. Я делал это не из жалости. Мне нужны были слуги, а им — крыша над головой.

— Может быть, — я не стала спорить. — Но вы могли бы держать их силой. Могли бы обращаться с ними, как с рабами. Но вы не делаете этого.

— Откуда ты знаешь? — он прищурился. — Может, я просто хорошо их дрессирую.

— Я видела, как Мила улыбается, когда говорит о вас, — возразила я. — Ни одна дрессировка не даст такой улыбки.

Деймен отвернулся, замолчал, и я почувствовала, как его рука, лежавшая на одеяле, сжалась в кулак, но потом медленно расслабилась.

— Ты слишком много болтаешь, — ответил он раздражённо. — Это вредно для твоего здоровья.

— А вы слишком много молчите, — возразила я. — Это вредно для вашего.

Он резко повернулся ко мне, и я увидела, как его лицо исказилось от настоящей, холодной ярости, которая заставила меня вжаться в подушку и забыть, как дышать. Тёмные глаза, ещё секунду назад такие спокойные, теперь горели таким мрачным огнём, что мне показалось, что он готов испепелить меня на месте, не задавая лишних вопросов.

— Чего ты хочешь, Солери? — спросил он, дрожащим от сдерживаемой злости голосом. — Чтобы я рассказал тебе, как меня предали? Как я смотрел, как моя кожа горела, и никто не пришёл на помощь? Как я кричал в пустоте, пока не сорвал голос?

— Я хочу понять вас, — прошептала я, чувствуя, как слёзы подступают к глазам. — Я хочу знать, кто вы на самом деле, а не слепо верить в то, что вы просто «монстр из Шиммерита».

Я увидела, как его кулаки сжались, как побелели костяшки пальцев. А потом он резко наклонился ко мне, и я не успела ни отшатнуться, ни вздохнуть — его рука сомкнулась на моём горле, не сжимая, а просто держа, как напоминание о том, кто здесь хозяин, а кто — пленница.

— Зачем тебе это? — его голос стал тише, но от этого не менее страшным, и я чувствовала его горячее, сбитое, почти звериное дыхание на своём лице. — Чтобы пожалеть меня? Чтобы почувствовать себя лучше, чем все те, кто отвернулся?

Он наклонился ещё ближе, и его глаза впились в мои с такой силой, что мне показалось — он видит меня насквозь, до самых костей, до самого сердца.

— Не трать время, мой маленький свет, — его голос дрожал от сдерживаемой ярости, и я почувствовала, как его пальцы чуть сжались на моём горле, — я не нуждаюсь в жалости. Ни в твоей, ни в чьей-либо ещё.

А потом он отпустил меня — так же внезапно, как и схватил, — и откинулся назад, закрыв лицо руками, И заговорил, тихо, нехотя, с такой болью, что у меня сжалось сердце.

— Знаешь, как меня называли до того, как всё случилось? — в его голосе не было ни горечи, ни злости, только усталая, почти равнодушная насмешка над самим собой. — Герой. Надежда королевства. Последний шанс. А потом, — он усмехнулся, криво и зло, — в один прекрасный день я стал проклятием.

Его голос оборвался, и я услышала, как его дыхание стало глубже, как он сжимает кулаки, сдерживая себя.

— И знаешь, что между этими словами? — он посмотрел на меня, и его карие глаза потемнели, стали почти чёрными, как бездна, в которой не осталось ничего человеческого. — Двести лет, Солери. Двести лет смотреть на одни и те же стены. Считать трещины в стенах своей комнаты. Слушать, как ветер воет за окнами, и понимать, что никто не придёт. Никогда.