Чтение онлайн

Онъ готовъ былъ кинуться къ ея ногамъ, но она его удержала и продолжала:

— Вы у меня взяли, кажется, розу? отдайте мн ее назадъ.

Гуго досталъ розу и подалъ ей.

— Я не хочу, чтобы отсюда уносили что-нибудь безъ моего согласія, сказала она; но я не хочу также дать поводъ думать, что я придаю слишкомъ большую важность простому цвту…. Каковъ онъ есть, я вамъ отдаю его.

Гуго бросился цловать ея руку, но она высвободила ее и, подойдя къ столу, взяла съ него книгу, поискала въ ней и, проведя ногтемъ черту на поляхъ раскрытой страницы, сказала:

— Можете прочесть, графъ, и да сохранитъ васъ Богъ!

Орфиза вышла изъ комнаты блдная, со сверкающимъ взоромъ, между тмъ какъ Гуго схватилъ книгу и раскрылъ на замченномъ мст. Съ первыхъ же строкъ онъ узналъ Сида, а на поляхъ отмченной ногтемъ страницы глаза его встртили знаменитый стихъ:

— Орфиза! вскричалъ онъ.

Но его руки встртили колебавшіяся еще складки портьеры за вышедшею герцогиней. Гуго не осмлился переступить за легкую преграду, отдлявшую его отъ его идола. Но не нашелъ ли онъ въ этой комнат больше, нежели смлъ надяться, больше чмъ цвтокъ, больше чмъ даже ея волосъ? Опьяненный любовью, обезумвшій отъ счастья, съ цлымъ небомъ въ сердц, Гуго бросился къ балкону и въ одинъ мигъ спустился внизъ, готовый вскрикнуть, какъ нкогда Родригъ:

Недаромъ боялся Монтестрюкъ минуты отъзда: посл деревенской жизни, которая сближала его все боле и боле съ Орфизой де Монлюсонъ, наступала жизнь въ Париж, которая должна была постепенно удалить его отъ нея. Кром того, разные совты и вліянія, которые были совсмъ незамтны въ тни деревьевъ замка Мельеръ, наврное завладютъ герцогиней, тотчасъ же по прізд ея въ Парижъ. И въ самомъ дл, Гуго скоро увидлъ разницу между городскимъ отелемъ и деревенскимъ замкомъ.

Съ появленіемъ герцогини среди разсянной парижской жизни при двор, домъ ея хотя и остался открытымъ для Гуго, но онъ могъ видться съ ней лишь мимоходомъ и не иначе, какъ въ большомъ обществ. Для любви его, посл жаркаго и свтлаго лта, наставала холодная и мрачная зима.

И странная же была Орфиза де-Монлюсинъ! Молодая, прекрасная, единственная дочь и наслдница знатнаго имени и огромнаго состоянія, она была предметомъ такой постоянной и предупредительной лести, такого почтительнаго обожанія, видла у ногъ своихъ столько благородныхъ поклонниковъ, что не могла не считать себя очень важною особой и не полагать, что ей все позволительно. Кром того, ее пріучили видть, что малйшая милость, какую угодно было рукамъ ея бросить кому-нибудь мимоходомъ, принималась съ самой восторженной благодарностью. Противъ ея капризовъ никто не смлъ возстать, желаніемъ ея никто не смлъ противиться. Благодаря этому, она была-то величественна и горда, какъ королева, но причудлива, какъ избалованный ребенокъ.

Посл сцены наканун ея отъзда въ Парижъ, оставшись съ глазу на глазъ со своими мыслями, она сильно покраснла, вспомнивъ прощанье съ Гуго, вспомнивъ, какъ у нея, подъ вліяніемъ поздняго часа и вянія молодости, вырвалось почти признаніе, потому что разв не признаніемъ былъ отмченный ногтемъ стихъ изъ Конелева Сида?

Какъ! она, Орфиза де-Монлюсонъ, герцогиня де-Авраншъ, покорена какимъ-то дворянчикомъ изъ изъ Гасконьи! Она, которой поклонялась вельможи, бывшіе украшеніемъ двора, въ одно мгновенье связала себя съ мальчикомъ, у котораго только и было за душой, что плащъ да шпага! гордость ея возмущалась и, сердясь на самое себя, она давала себ слово наказывать дерзкаго, осмлившагося нарушить покой ея. Но если онъ и выйдетъ побдителемъ изъ указанной ею борьбы, — онъ самъ еще не знаетъ, какими усиліями, какими жертвами принется ему заплатить за свою побду.

Съ первыхъ же дней, Орфиза доказала Гуго, какая перемна произошла въ ея планахъ. Она приняла его, какъ перваго встрчнаго, почти какъ незнакомаго.

Затерянный въ толп постителей, спшившихъ поклониться всеобщему идолу, Гуго почти каждый разъ встрчалъ и графа де-Шиври въ отел Авраншъ; но, продолжалъ осыпать его всякими любезностями, тмъ не мене графъ Цезарь, носившійся въ вихр увеселеній и интригъ, относился къ нему, какъ вельможа къ мелкому дворянину. Но у Гуго было другое на ум и онъ не обращалъ вниманія на такія мелочи.

Взобравшись на третій этажъ невзрачной гостинницы, гд Кадуръ нанялъ ему квартиру, онъ предавался угрюмымъ размышленіямъ и печальнымъ заботамъ, которыя легко могли бы отразиться и на его расположеніи духа, еслибъ у него не было хорошаго запаса молодости и веселости, котораго ничто не могло одолть.

Орфиза, казалось, совсмъ забыла разговоръ съ нимъ наканун отъзда изъ Мельера, и какъ будто бы мало было одного ужь этого разочарованія, причины котораго онъ никакъ понять не могъ, — еще и жалкая мина Коклико, состоявшаго у него въ должности казначея, окончательно представляла ему все на свт въ самомъ мрачномъ вид.

Каждый разъ, какъ Гуго спрашивалъ у него денегъ для какой-нибудь изъ тхъ издержекъ, которыя у молодыхъ людей всегда бываюгъ самыми необходимыми, бдный малый встряхивалъ кошелекъ какъ-то особенно и нагонялъ на Гуго самьгя грустныя размышленія, изъ туго-набитаго, какимъ этотъ кошелекъ былъ еще недавно, онъ длался легкимъ и жидкимъ, а у Гуго было всегда множество предлоговъ опускать въ него руку, такъ что очень скоро онъ и совсмъ долженъ былъ истощиться.

— Графъ, сказалъ ему какъ-то утромъ Коклико, наши дла дольше не могутъ идти такимъ образомъ: мы стягиваемъ себ пояса отъ голода, а вы все расширяете свои карманы; я сберегаю какой-нибудь экю въ три ливра, а вы берете напротивъ луидоръ въ двадцать четыре франка. Мое казначейство теряетъ голову…

— Вотъ поэтому-то и надо ршиться на важную мру…. Подай-ка сюда свою казну и высыпь ее на столъ: человкъ разсудительный, прежде чмъ дйствовать, долженъ дать себ отчетъ въ состояніи своихъ финансовъ.

— Вотъ, извольте смотрть сами, отвчалъ Коклико, доставъ кошелекъ изъ сундука и высыпавъ изъ него все передъ Гуго.

— Да это просто прелесть! вскричалъ Гуго, раставляя столбиками серебро и золото. Я, право, не думалъ, что такъ богатъ!

— Богаты!… графъ, да вдь едва-ли тутъ остается…

— Не считай, пожалуйста! это всегда накликаетъ бду! Бери, сколько нужно изъ кучки и бги къ портному; вотъ его адрессъ, данный моимъ любезнымъ другомъ, графомъ де-Шиври, и закажи ему полный костюмъ испанскаго кавалера…. Не торгуйся! Я играю на сцен съ герцогиней де-Авраншъ, которая удостоила оставить для меня роль въ одной пасторали, и я хочу своимъ блестящимъ костюмомъ сдлать честь ея выбору. Бги же!

— Но завтра, графъ? когда пьеса будетъ разъиграна?…

— Это просто значитъ оскорблять Провидніе — думать, что Оно такъ и оставитъ честнаго дворянина въ затрудненіи. Вотъ и Кадуръ теб скажетъ, что если намъ суждено быть спасенными, то нсколько жалкихъ монетъ ничего не прибавятъ на всахъ, а если мы должны погибнуть, то вс наши сбереженія ни на волосъ не помогутъ!

— Что написано въ книг судебъ, того не избгнешь, сказалъ арабъ.

— Слышишь? ступай же, говорю теб, ступай скорй!

Коклико развелъ только руками отъ отчаянья и вышелъ, оставивъ на стол кое-какіе остатки золотыхъ и серебряныхъ монетъ, которыя Гуго поспшилъ смахнуть рукой къ себ въ карманы.

Дйствительно, Орфиза де Монлюсонъ вздумала устроить сцену у себя въ отел и, чтобъ обновить ее, выбрала героическую комедію и сама занялась раздачей ролей между самыми близкими своими знакомыми. Графъ де Монтестрюкъ, графъ де Шиври, кавалеръ де Лудеакъ, даже сама принцесса Маміани должны были играть въ этой пьес., навянной испанской модою, всемогущею въ то время. Надо было совршенно подчиниться ея фантазіи и не спорить, а то она тотчасъ же выключитъ изъ числа избранныхъ.