Чтение онлайн

Я моргнул. «Дождь всё ещё идёт?»

«Нет. Шторм длился всю ночь, но теперь он закончился. Голубое небо и яркое солнце. Но что это?» Он издал радостный вопль и бросился к маленькому столику-треноге в углу. «Инжир! Целая куча инжира! Я вчера ночью нигде не мог найти ни крошки еды. Я почти не спал, так был голоден. Но посмотрите на них! Они такие красивые. Такие тёмные и пухлые. А какой запах! Вот, съешьте один. Потом мы пойдём к воротам».

Давус откусил инжир и рассмеялся от восторга. Пока я не откусила маленький кусочек, я не осознавала, насколько я голодна. Меня переполняло наслаждение. Это был лучший инжир, который я когда-либо пробовала.

Ни одному голодающему рабу нельзя было доверить оставить кучу инжира спящему; раб бы их сожрал. Должно быть, сам Мето оставил их для нас, решил я. Но почему он не разбудил меня? Почему он ушёл, не сказав ни слова?

У городских ворот собралась огромная толпа. Кордон солдат с копьями, поднятыми вертикально, сдерживал толпу и расчищал широкий проход от ворот к центру рыночной площади.

Люди вокруг выглядели усталыми, голодными и несчастными, но их глаза горели предвкушением. Месяцами они ждали, страшились, надеялись. И вот наконец, в ближайшие мгновения что-то должно было произойти. Простят ли их и накормят ли их новые хозяева – или же их жестоко убьют? Казалось, их почти не волновала участь, ожидающая их, лишь бы хоть что-то положило конец их тревоге.

Каждая толпа издаёт свой особый шум. Этот был похож на поле высокой травы в ветреный день, колышущееся и шипящее на ветру. Люди говорили непрерывно, нервно, но не громче шёпота. Как изменчивый ветер, приглушённые

Слухи о неминуемой гибели и освобождении носились в толпе.

Как и все остальные, я не мог оторвать взгляд от ворот. Огромные бронзовые двери стояли целыми, как и боковые башни, но всего в нескольких шагах от них зияла огромная брешь в стене, усеянная кучами обломков, включая остатки бастионной башни, лежащей на боку. Из-за этой бреши ворота казались просто подпоркой.

Театральный фасад может иметь двери, окна и балконы, но лишь маскируется под дом или храм. Точно так же ворота Массилии, казалось, вовсе не были воротами, а лишь убедительной имитацией. Какую функцию выполняют ворота, если в соседней стене есть проём, достаточно большой, чтобы пропустить несшееся стадо слонов?

И всё же все взгляды были прикованы к воротам. Когда трубачи на фланговых башнях затрубили фанфары и огромные бронзовые двери с грохотом раздвинулись, все голоса стихли.

Несколько месяцев назад ворота были закрыты для Цезаря. С тех пор они оставались запертыми. Теперь же, с громким скрипом, они медленно распахнулись наружу, пока не оказались распахнутыми настежь. Вокруг меня слышались вздохи и плач.

Прорыв стены стал невообразимой катастрофой, но то, что ворота открылись врагу, стало катастрофой ещё большего масштаба. Массилия не просто была побеждена; гордый город, пятьсот лет сохранявший независимость, теперь сдался завоевателю.

Римские солдаты прошли через ворота. Никто не удивился, но толпа всё равно содрогнулась и ахнула. Раздались отдельные крики. Мужчины и женщины падали в обморок.

Первые римляне, прошедшие через ворота, выстроились из рядов и заняли места массилийских солдат, стоявших на том конце кордона; массилийцы побросали копья и, сдавшись, вышли из ворот.

Следующая шеренга марширующих римлян заняла места массилийцев дальше по кордону, и так далее. Эта церемониальная смена продолжалась в определённом порядке до тех пор, пока не осталось ни одного массилийского солдата. Римляне теперь составляли кордон, сдерживавший толпу, а широкий проход от ворот к центру площади был усеян брошенными копьями.

Раздался ещё один звук труб. Требоний въехал верхом в сопровождении своих офицеров. Среди них я узнал инженера Витрувия, который то и дело оглядывался через плечо и всматривался в пролом в стене, больше интересуясь разрушенными укреплениями Массилии, чем её покорённым народом.

Несколько человек вяло зааплодировали. Их неуверенность вызвала разрозненный смех. Настроение в толпе было напряжённым. Требоний нахмурился.

Если ворота Массилии казались нарочито театральным фасадом, то прибытие Цезаря было подобно явлению deus ex machina. Если бы его спустили вниз,

С неба, словно божество в кульминации драмы, он спустился с крана, словно бог в разгар драмы, и произвёл на толпу невероятный эффект. Белый конь въехал в ворота, а на нём сидела фигура в золотом нагруднике, сверкающем на солнце. Ярко-малиновый плащ был откинут за спину. Лысеющая голова была непокрыта, а шлем с красным гребнем зажат под мышкой, словно демонстрируя, что он не боится показаться ни людям, ни богам; ибо, хотя боги и закрывали глаза на Массилию в предыдущие месяцы, кто мог сомневаться, что сейчас они наблюдают?

Цезарь добрался до поляны в центре рынка и медленно повернул своего коня, окидывая взглядом толпу. В полной тишине лишь громкий стук копыт по булыжникам мостовой разносился эхом.

Мы с Давусом пробрались сквозь толпу к месту сразу за оцеплением солдат в центре, достаточно близко, чтобы ясно видеть лицо Цезаря.

Губы его были плотно сжаты, словно не улыбаясь. Яркие глаза были широко раскрыты. Длинный подбородок, высокие скулы и лысеющая макушка (к которой, по словам Метона, он был так чувствителен) придавали ему суровый, аскетичный вид. Каким-то образом ему удавалось выглядеть одновременно мрачным и довольным. Это выражение лица было вполне уместным для бога в конце драмы, когда он появляется из ниоткуда, чтобы вынести небесный приговор и восстановить порядок в хаосе.

Цезарь говорил, казалось бы, обычным, почти разговорным тоном, но благодаря долгой тренировке на Форуме и поле боя его голос достигал каждого уголка рыночной площади. «Жители Массилии, — начал он, — много лет мы были лучшими друзьями, вы и я. Как Массилия всегда была союзницей Рима, так и вы были моим союзником. Но когда я пришёл к вам несколько месяцев назад, вы закрыли передо мной свои ворота. Вы разорвали все связи со мной. Вы принесли клятву верности другому.

Сегодня вы видите плоды этого решения. Ваша гавань опустела. Ваши отцы и матери изнемогают от чумы. Ваши дети плачут от голода. Ваши стены пали, и ваши ворота открыты против вашей воли.

Когда я просил тебя об этом, если бы ты оказал мне дружбу и поддержку, я бы щедро вознаградил тебя; мой сегодняшний приезд стал бы поводом для взаимной благодарности. Но вместо этого всё дошло до этого. Я должен взять то, что мне нужно, и мои условия не будут похожи на условия союзника с союзником.

«Когда я в последний раз проезжал мимо, моё положение было неопределённым. Впереди меня ждала длительная кампания в Испании. Позади, в моё отсутствие, у меня не было уверенности, что события в Риме будут развиваться так, как мне хотелось бы. Обстоятельства сложились так, что вы могли бы договориться со мной в свою пользу; о да, я знаю, как вы, массалийцы, любите вести жёсткий торг! Какие бы соглашения я ни заключил с вами тогда, я бы выполнил их, ставя на службу своему достоинству римлянина. Но этому не суждено было сбыться: вы закрыли передо мной свои ворота и…

объявил себя моим врагом.

Теперь, по возвращении, обстоятельства совершенно иные. Силы, выступавшие против меня в Испании, разгромлены. С Востока приходят вести, что Помпей и его заблудшие сторонники сбиты с толку и парализованы неопределённостью больше, чем когда-либо. И по прибытии в лагерь этим утром из Рима одновременно с гонцом пришло необычайное известие. Чтобы справиться с нынешним кризисом, сенат проголосовал за назначение диктатора. Имею честь сообщить, что претор Марк Лепид выдвинул мою кандидатуру на этот почётный пост, и по возвращении в Рим я намерен принять народный мандат на восстановление порядка в городе и его провинциях.