Чтение онлайн

«Что же мне делать с Массилией? Когда вы могли бы принять меня, вы отвергли меня; более того, вы укрывали моих врагов и объявили меня своим врагом. Когда ваши стены были разрушены, мой полководец Требоний, уважая ваш флаг переговоров, удержал своих людей от штурма города…

И всё же вы осмелились послать поджигателей на мои осадные укрепления! Более мстительный человек, чем я, мог бы воспользоваться этим случаем, чтобы наказать столь вероломный город. Если Массилию постигнет та же ужасная участь, что и Трою или Карфаген, кто осмелится утверждать, что я поступил с ней несправедливо?

Но я не мститель и вижу повод для милосердия. В последний момент правители вашего города дали волю разуму. Они приказали вашим солдатам сложить оружие. Они открыли мне ворота. Они вложили в мои руки ключ от вашей сокровищницы, чтобы Массилия могла внести свою полную долю в мою кампанию по восстановлению порядка. Я не вижу причин, по которым Массилия и Рим не могли бы снова стать друзьями, хотя эта дружба отныне должна быть на совершенно иных условиях, чем прежде. Когда я отправлюсь в Рим, а сделать это мне придётся почти немедленно, я оставлю здесь гарнизон из двух легионов, чтобы обеспечить сохранение установленного мной здесь порядка.

«Итак, я решил проявить милосердие к Массилии. Я принял это решение не в благодарность за оказанные услуги, пусть даже и запоздалые, и уж точно не из уважения к тем неразумным правителям, которые довели Массилию до этого плачевного состояния. Нет, меня побудило проявить милосердие глубокое и непреходящее благоговение перед древней славой этого города. То, что Артемида оберегала пятьсот лет, я не уничтожу в одно мгновение. В этот день Массилия могла быть уничтожена. Вместо этого она возродится».

Откуда взялись эти ликующие возгласы, я не мог сказать. Подозреваю, что они возникли по сигналу Требония, обращенному к кордону римских солдат, а затем постепенно подхватила толпа, которая сначала бормотала неуверенно, а затем кричала всё более и более безудержно. В конце концов, Цезарь спас их от смерти. Они и их дети будут жить. Будущее Массилии, теперь вассальной Риму, будет не таким, каким они ожидали и на что надеялись, но уже сам факт того, что у Массилии есть будущее, заставлял их быть благодарными. Долгая борьба закончилась; и, по крайней мере, они выжили.

Они кричали по этому поводу все громче и громче, все более и более неистово.

Возможно, мрачно подумал я, жертва козла отпущения всё-таки сработала, даже несмотря на его, казалось бы, перемену в последнюю минуту. Массилия была спасена.

По мере того как ликование раздавалось всё громче и громче, лёгкое движение неподалёку указывало на то, что какая-то процессия направляется сквозь толпу к Цезарю. Я вытянул шею в сторону движения и увидел, как над толпой парит золотой орёл с развевающимися за ним красными вымпелами. Это был штандарт Катилины с орлом.

Цезарь увидел приближающуюся процессию и жестом подозвал солдат, чтобы они расступились. Знамя вышло на поляну, и его, как я и предполагал, высоко нёс Метон. Мой сын теперь был облачён в свои лучшие боевые доспехи. Он широко улыбнулся и с обожанием посмотрел на Цезаря.

Лицо Цезаря оставалось суровым, но глаза его блестели, когда он смотрел на штандарт с орлом. Он лишь мельком взглянул вниз, чтобы встретить почтительный взгляд Метона.

Остальные участники небольшой процессии не вышли на поляну, а стояли на её краю, за пределами кордона солдат. Среди них я увидел Гая Верреса, который скрестил руки и лихо склонил голову, самодовольно улыбаясь. Рядом с Верресом я увидел Публиция, Минуция и множество других людей в тогах, которых я принял за их соотечественников-катилинарцев в изгнании. При виде Цезаря, протягивающего руку, чтобы принять от Метона штандарт с орлом, они чуть не лишились чувств. Они вскидывали руки, кричали, падали на колени и плакали от радости.

Желая получше разглядеть Метона, я постепенно приближался к поляне, пока, подобно катилинарцам, не оказался прямо за оцеплением солдат. Меня заметил не Метон – его взгляд был устремлен только на Цезаря, – а сам император. Когда Цезарь наконец оторвал взгляд от орла, чтобы окинуть взглядом ликующую толпу, его взгляд остановился на мне. Мы встречались всего несколько раз и всегда мимолетно, но он сразу меня узнал. Его губы почти изогнулись в улыбке. Когда он наклонился, чтобы передать Метону шлем, я услышал, как он что-то сказал ему на ухо.

Мето отступил назад. Ошеломлённый, он посмотрел в мою сторону. Ему потребовалось мгновение, чтобы найти меня. Найдя, он подошёл к кордону и велел солдатам пропустить меня. Солдаты посмотрели на Цезаря, который сдержанно кивнул.

Я неохотно шагнул на поляну. Передо мной Цезарь сидел верхом на своём белом коне, высоко держа знамя с орлом, некогда принадлежавшее Марию. Что значил для него этот момент? Теперь Цезарь был покорителем Галлии и Испании; теперь он превзошёл даже своего наставника, ибо Марий так и не стал диктатором Рима. Рядом ликование катилинарианцев стало ещё более бурным и восторженным. Здесь, в самом центре

Шум и ликование толпы были громовыми.

Любопытное откровение пришло ко мне, когда я решил проникнуть в Массилию через туннель: с возрастом я, казалось, стал не менее импульсивным, а более, не более осторожным, а менее. Может быть, потому, что, благодаря накопленному опыту, мне больше не нужно было мучительно обдумывать всё, прежде чем действовать? Или я просто потерял всякое терпение из-за медлительности рассуждений и робких колебаний и, замкнувшись кругом, начал действовать, как действует ребёнок, как действуют боги, из чистой, спонтанной воли?

Я не планировал заранее то, что сделал на этой поляне. Я даже не мог себе представить такой момент.

Мето шагнул ко мне. В одной руке он держал шлем Цезаря.

Другой рукой он гладил рыжее плюмажное седло, словно кошку. Он ухмыльнулся, покачал головой и поднял брови. «Всё это немного утомительно, правда, папа?»

Я просто смотрел на него, сдерживая внезапное желание выбить шлем из его рук.

«Папа, когда все это закончится… когда я наконец вернусь домой…»

«Дом, Мето? Где это?» — я вдруг кричу, просто чтобы меня услышали. Сердце колотится в груди.

Он наморщил лоб. «Ваш дом в Риме, конечно».

«Нет! Мой дом — не твой дом, Мето. Не сейчас. И никогда больше».

Он нервно рассмеялся. «Папа, что ты, чёрт возьми, такое…»

«Когда всё это закончится», — говоришь ты. И когда же это будет, Мето? Никогда!

И почему ты хочешь, чтобы всё это закончилось? Ты этим процветаешь! Обман, ложь, предательства — для тебя они не средства для достижения какой-то славной цели. Они — самоцель.

«Папа, я не уверена...»

«Сначала ты стал солдатом и преуспел в этом, убивая галлов во славу Цезаря. Сжигать деревни, порабощать детей, оставлять вдов голодать — это всегда было мне противно, хотя я никогда не выступал против. Теперь ты нашёл новое призвание — шпионить для Цезаря, губить других обманом. Мне это противно ещё больше». Я так повысил голос, что даже Цезарь услышал.