Чтение онлайн

40. Молиться перед распятием? Сударыня, прошу вас, не беспокойтесь. Ваше письмо меня ни в малой степени не шокировало. Вы небезосновательно задаетесь вопросом, уместно ли приучать ваших маленьких детей молиться перед изображением Христа на кресте, не смутит ли изображение Распятого их души? Но вы совершенно правы, подвергая сомнению те мотивы, которые приводят многих нынешних христиан к удалению распятия из своих домов, что может показаться неуважением к страстям Господним — словно бы Воскресение не требовало в качестве предварительного условия перехода через смерть! Как они далеки от св. ап. Павла, возвещавшего Коринфянам: «Я рассудил быть у вас незнающим ничего, кроме Иисуса Христа, и притом распятого» (1 Кор 2,2). Вопрос, подобный вашему, христианская совесть ставит с большей или меньшей остротой на протяжении всех двадцати веков нашей эры. Тому свидетельством христианское искусство и особенно — история изображения Христа распятого: картины, статуи, кальварии [12] , распятия… В первые шесть веков Христа на кресте изображали крайне редко. Изображение Доброго Пастыря служило для христиан той поры тем, чем служит для нас изображение Распятого. Но в дальнейшем изображение распятия стало ведущим мотивом в христианской иконографии. Распятия множились. Они имеются теперь среди изваяний соборов, они проникают во все жилища и во все общественные помещения: больницы, школы… они возвышаются на перекрестках наших дорог. Увы! Их производство нередко преследует лишь коммерческие цели, и христианский мир наводнили распятия, лишенные художественного достоинства, лишенные души. Изображения же Распятого подлинными художниками порой оказываются более чувственными, чем духовными — я вспоминаю сейчас некоторые полотна Ренессанса. Даже художники подлинно христианские имеют на сей счет различные концепции, которые, несколько упрощая дело, можно свести к двум основным: концепции реалистической и концепции мистической. В зависимости от времени и места им приходилось исполнять неравную роль. Реалистический образ не является первоначальным: он явился значительно позже. Он стремится выразить прежде всего физические и моральные страдания Христа. Художники представляют Его обнаженным; тело Его изранено, измучено; порой оно доведено страданиями до такого состояния, что мы видим перед собой только жалкий человеческий обрубок. На голове — терновый венец, более или менее вселяющий ужас. Эти художники стремятся прежде всего взволновать, вызвать сострадание, возможно, возбудить отвращение ко греху; несомненно, они также предполагают побудить христиан присоединить свои страдания к страданиям Христа. Но некоторые из таких распятий словно бы даже лишены всякого религиозного содержания: кажется, что видишь символ человеческого отчаяния, а не знак спасения человеков Сыном Божиим, ставшим Человеком. Авторы стремятся передать истину человеческую и историческую, но на деле эти «реалистические» распятия искажают истину или, по меньшей мере, упускают основной аспект этой истины. Они изображают человека страждущего, но не Бога торжествующего; мучения плоти, а не победу любви. Если бы Христос не представлял для свидетелей Его страдания ничего, кроме зрелища человеческого отчаяния, если Он был тогда всего лишь жалким человеческим обрубком, то разве сотник, стоявший у креста, воскликнул бы: «Истинно Человек Сей был Сын Божий» (Мк 15,39)? Противоположная концепция представлена в распятиях, называемых «мистическими». Подход здесь совсем другой. Христос показан одетым, порой даже в длинной тунике; на голове Его венец, обыкновенно терновый, но иногда это царский венец. Его глаза широко раскрыты и выражают силу души и ясность. Лицо окружено сиянием славы, порой оно отмечено безграничной жалостью к людям. Его руки распростерты горизонтально, Его тело держится прямо. Художники стремятся нам напомнить, что Распятый есть прежде всего Бог, Бог Живой, Победитель страдания и смерти, и что Его жертва — добровольная. Подобные произведения не столько имеют в виду взволновать наши чувства, сколько стимулировать нашу веру в божественность Христа, в его победу. Их цель — пробудить скорее нашу надежду, чем наше сострадание, убедить нас, что страдание есть только переход к воскресению. Некоторые из них несколько даже бесчеловечны, но не мало и таких, которые излучают волны милосердия, кротости, радостного мира. Их великая заслуга в том, что они не заслоняют самого основного, но помогают нам предощутить божественную тайну. Помогли ли вам эти несколько замечаний из истории искусства ответить на вопрос, который вы себе задаете? Удаление распятий из наших церквей, из наших домов означало ужасающий религиозный упадок. Не забывайте же приучать ваших детей молиться перед распятием: оно есть «самая мудрая книга», как говорил св. Кюре из Арса. Но не менее верно и то, что вам нужно выбрать из различных распятий или изображений Христа на кресте наиболее подходящее. Отстраняйте безжалостно те, которые грозят злоупотребить чувствительностью юных душ и исказить глубокую истину о жертве Иисуса Христа. Более того, поскольку вашим детям нередко приходится видеть распятия, вульгарно исполненные или же безрелигиозно-реалистические, учите их смотреть на них глазами духа, глазами веры, которые прозревают тайну за ее несовершенным или обманчивым изображениВ этом случае распятие раскроется им в своем истинном значении: оно будет не апофеозом страданий, но знаком самой величайшей любви. Любви Отца, который так возлюбил человечество, что отдал людям Своего Сына. Любви Сына к Своему Отцу, любви Спасителя, ставшего Человеком, к человекам, Своим братьям: «Нет больше той любви, как если кто положит душу свою за друзей своих» (Ин 15,13). Оно будет также знаком апофеоза радости, да, самой исключительной, огромной радости, ибо Христос сказал: «Блаженнее давать, нежели принимать» (Деян 20,35).

Христианская молитва — это не просто человеческое действие, но таинственная, божественная реальность: молитва Самого Сына Божия, привитая к человеческому сердцу. Знаем мы это или нет, мы участвуем в молитве Христовой. Творить молитву значит занять наше место в сердце Христа молящегося (1. «Я молился о тебе»). — В часы уныния, расслабленности или растерянности, когда пересыхают источники молитвы, возможность молиться остается, тем не менее, всегда: молиться о том, чтобы Христос обратился от нашего имени к Отцу (2. Он непрестанно ходатайствует за нас). — Но Христос желает большего. Не довольствуясь тем, что молится за нас, Он стремится соединить нас с Собою в любви, чтобы мы жили Его жизнью и молились Его молитвой (3. «Если бы ты знала дар Божий!»). — Итак, молитва состоит в том, чтобы полностью предать себя освящающей силе Христа прославленного, непрестанно действующего и созидающего из всего творения безмерное и единое Тело, целиком пронизанное сыновней молитвой (4. «И осветит тебя Христос»). — Так, что в молитве каждого христианина, какой бы убогой она ни казалась, Отец распознает молитву Самого Сына Своего Возлюбленного (5. Уже не я молюсь…). — Эта молитва Христа в нас как семя среди терний.

Наше дело — непрестанно способствовать его возрастанию, выпалывая буйно растущие мысли и желания, которые грозят его задушить (6. Семя среди терний). — Мало-помалу и по мере того, как мы будем соглашаться на это всем нашим разумением и всем сердцем, молитва Христа усилится в нас и овладеет всем нашим существом (7. Христос молится во мне). — Творить молитву, тем самым, означает не столько молиться самому, сколько внутренне присоединяться к совершенной молитве, к живой молитве Христа (8. Его молитва есть моя молитва). — Вот она здесь, вся проникнутая трепетом сыновней любви Сына к Своему Отцу; она дает нам возможность обращаться к Отцу с невообразимым дерзновением: «Авва, Отец возлюбленный!» (9. Отец возлюбленный…). — Отождествиться со Христом нам надлежит в Духе Святом так, чтобы мы могли сказать поистине: я живу, я молюсь, но это уже не я, это Христос живет и молится во мне (10. Прииди).

Мне страшно начинать это письмо. Есть такая скорбь, перед лицом которой ничего невозможно сделать, кроме как только молиться и безмолвствовать: любой совет грозит причинить больше зла, чем добра. Ведь так легко давать советы… Я ограничусь потому лишь тем, что расскажу об одной откровенной беседе, которой однажды удостоил меня старый миссионер, у которого за плечами было добрых сорок лет жизни в джунглях. В то время, когда мы встретились, он уже несколько месяцев отдыхал на ферме у своего брата, в департаменте Высокой Юры. Пока мы прогуливались с ним по тамошним местам, суровым и прекрасным, по пастбищам и еловым лесам, он с удивительным воодушевлением делился со мной своими воспоминаниями о джунглях, захватывающими, как приключенческий роман. Но однажды, рассказывая мне об одном эпизоде своей жизни, он внезапно сделался серьезным. Он не стал бы говорить со мной об этом, если бы не мои вопросы о месте молитвы в жизни миссионера. «Я уже в течение шести лет находился в Миссии, — сказал он, — когда внезапно мощная волна искушения накатила на меня, как на лодку, брошенную на прибрежном песке. Оно неодолимо подхватило меня, приподняло, бросило, вновь меня охватило… Я попытался молиться и не сумел: отчаявшийся ребенок хочет побежать к своему Отцу и не может… Я не знаю, как и почему, но после многих дней изнурительной борьбы у меня из груди буквально вырвалась молитва, столь же внезапно, как вот эта куропатка слетела с куста. Я воззвал к Иисусу Христу: «Ты видишь, что я не могу больше молиться! Значит, это Тебе следует сейчас молиться. Молись же, молись за меня!» Почти мгновенно установился мир. Я не мог в это поверить. Я сперва принял его за затишье перед еще более свирепым натиском. Но затем, очень скоро, пришла уверенность, что я был услышан, что Христос сказал мне, как некогда Петру, чудесные ободряющие слова: «Я молился о тебе; и ты некогда, обратившись, утверди братьев твоих» (Лк 22,32). И правда, я знавал в дальнейшем и другие часы искушений, но никогда более я не испытывал этого гнетущего чувства — быть игрушкой яростной и всемогущей бури. Слова плохо передают напряженность этого переживания. Я не в силах выразить, сколько в моем крике, обращенном ко Христу, было спонтанного, требовательного и даже, рискну сказать, повелительного: “Молись же за меня!” Если бы вы знали, как велика разница между тем, чтобы узнать из книг, что Христос молится за всех людей, и тем, чтобы внезапно обнаружить посреди отчаянной ситуации, что Он здесь, что Он действительно стоит рядом со мной, и вместо моей немощной молитвы Он, Сын Возлюбленный, молится за меня, Сам вступается за меня перед Отцом! “Я молился о тебе”. С тех пор мне достаточно в самые горькие часы вспомнить эти слова, чтобы вновь обрести мир в глубине души».

Вам не следует беспокоиться из-за того, что, завершив молитву, вам случалось обнаружить, что вы не молились конкретно ни за вашего мужа, ни за ваших детей. Сосредоточиваться на Боге вовсе не значит пренебрегать своими близкими, что-либо отдавать Ему не означает лишать этого других. Я не хочу этим сказать, что бесполезно молиться за тех, кого любишь. Напротив, это настоятельный долг, пример Христа не оставляет в этом никаких сомнений. Но я прошу вас не упрекать себя в тех случаях, когда молитва ваша протекает так, как если бы на свете были только Бог и вы. Да и найдется ли лучший способ молиться за своих, чем забывать обо всем, включая их самих, чтобы пройти возможно дальше в поисках Бога, чтобы достигнуть наибольшей близости с Ним?

И разве Бог не сумеет отыскать тех, кого вы будто бы покинули, в вашем супружеском и материнском сердце? Чем ближе вы к Богу, тем ближе к Богу и они. Маленькое «мистическое тело», каким является ваша семья, все целиком ищет Бога через вашу молитву и воспевает Ему хвалу, оно все целиком в вашей молитве прибегает к Источнику Жизни. Если вы хорошо уразумели то, что я вам сейчас сказал, то вы приблизились к пониманию более высокой тайны, тайны молитвы Христа. Точно так же, как Отец умеет найти в вашем сердце всех тех, кого вы любите, Он видит в безграничном Сердце Своего молящегося Сына всех людей, за которых Сын отдал Свою жизнь. Вот почему молитва Христа так важна для нас. Через нее мы сами приближаемся к Отцу и воздаем Ему хвалу. Через нее мы преисполняемся Святого Духа, о Котором говорится в Апокалипсисе, что Он изливается, как бушующий поток живой воды, из единения Отца и Сына. Если молитва матери уже представляет собой великую поддержку для ее детей, насколько же больше молитва Христа представляет наше неоценимое богатство! В какой бы мы чувствовали себя безопасности, если бы поистине верили, что Христос во славе, сидя одесную Отца, непрестанно ходатайствует за нас, как заверяет нас Послание к Евреям (7,25)!

Приступать к молитве — значит присоединяться к молитве Христа, занимать свое место в сердце Христа, молящегося Своему Отцу.

Никогда не забывайте: для того, чтобы идти к Богу, нужно пройти через Христа. Слово «пройти» может ввести вас в заблуждение: речь не о том, чтобы на пути к Богу нужно было миновать Христа, как если бы Бог ожидал нас где-то вне. Но только лишь через Христа, со Христом и во Христе мы можем найти Отца. Итак, невозможно сделать ничего лучшего, как только любить Христа. Вот почему вам незачем бояться, что молитва ваша, как вы мне пишете, будучи диалогом со Христом, отдаляет вас от Отца. «Филипп, разве ты не знаешь, что видевший Меня видел Отца?» (ср. Ин 14,19). Таким образом, предоставьте дружбе Христовой, столь непредвиденно возникшей в вашей жизни, охватить вас и проникнуть в вас. Но постарайтесь хорошо ее понять.

Вы найдете в ней все богатства дружбы человеческой, ибо Христос — истинный Человек; Его человеческая природа не была просто маскарадным костюмом, надетым на время, а затем сброшенным после тридцати трех лет земной жизни. Сын Божий поистине воплотился, и Он любит вас сердцем из плоти, а не какой-то любовью не от мира сего, о которой можно было бы спросить, в чем же она состоит? Или лучше так: Он любит вас любовью иной, нежели любовь человеческая, любовью божественной; но любовь эта, чтобы сделаться для вас доступной, позаимствовала человеческое сердце и выразилась на человеческом языке, — слово «язык» следует понимать здесь в самом полном смысле: Он не только сказал нам о Своей любви при помощи слов («Я не называю вас рабами, но Я назвал вас друзьями», Ин 15,15), но Он и явил нам это Своими делами и поступками. Вспомните: Женщины пришли ко Христу, подталкивая перед собой своих детей, чтобы Он их благословил; апостолы, как люди серьезные, у которых нет времени на пустяки, не давали им приблизиться; но тогда Иисус привлек к Себе этих взъерошенных ребятишек и взял их на руки, как бы в знак протеста: почему вы лишаете Меня такой отрады — общаться взглядом и словами с самыми маленькими? (Мк 10,13–16). Не правда ли, в такой реакции Христа выражается Его чисто человеческая нежность? И когда Лука показывает нам, как Он останавливает скорбную процессию, сопровождавшую на кладбище единственного сына вдовы, когда он говорит нам, что «Иисус сжалился», то как можно сомневаться в том, что при виде слез этой матери Христос вздрогнул от сострадания (Лк 7,11–17)? Еще более выразителен эпизод, который приводит св. Иоанн: Иисус при виде Марии, сестры Марфы, охваченной скорбью из-за смерти своего брата, «воскорбел духом и возмутился… прослезился» (Ин 11,33.35), и тогда стоявшие там Иудеи справедливо сказали: «Смотри, как Он любил его». Сколь же человечным предстает перед нами на стольких страницах Евангелия сердце Иисуса! Намного более человечным, чем наше собственное сердце, которому так трудно держаться верной середины между чересчур человеческой, легко приходящей в расстройство чувствительностью, и бесчеловечным самообладанием, когда оно ожесточается, чтобы не уступать. Когда вы приближаетесь ко Христу в молитве, пусть ваша вера стремится распознать Его дружбу, благоговеет, созерцая неизмеримые сокровища Его милосердия; ибо Он любит вас, Он желает вашего присутствия, и Он не может не затрепетать от радости, когда вы приходите; поскольку Он любит вас, Он с нетерпением желает наделить вас Своими благами, ибо Он Сам сказал, имея в этом опыт: «Блаженнее давать, нежели принимать» (Деян 20,35). И еще блаженнее прощать, нежели давать. И поскольку Он вас любит, Он сочувствует — в самом прямом смысле слова — Он приобщается всем вашим чувствам. Дерзните поверить, что в любви Христовой содержатся все элементы человеческой любви: что она трепетная, сердечная, пылкая, нетерпеливая, состраждущая; так вы воздадите честь истине Воплощения. Вот чего не увидел Грэм Грин, когда писал в «Силе и славе»: «Любовь Божия! Она ведь запалила огнем кустарник в пустыне, не так ли? Она отверзла могилы, разбив их плиты, и силою ее могущества мертвые и восстали и шествовали впотьмах! О! Такой человек, как я, пробежал бы не одну милю, скрываясь от этой любви, если бы только почуял, что она рыщет где-то рядом». Сказано великолепно и в определенном смысле верно; но для писателя осталось недоступным то, что эта любовь, именно для того, чтобы приблизиться к нам, не ошеломляя, чтобы приучить нас к себе, чтобы приручить, хочется мне сказать, явила нам свое Сияние, смягченное человеческим обликом, предоставила нам свои богатства через человеческое сердце.

Не возражайте, что, мол, Христос-то ведь воскрес. Если воскресение избавило Его от необходимости служить смертной плоти, от усталости и жажды, от печали и скорби, то оно не лишило Его человечности, нежной и великодушной. Благодать не разрушает природу, но совершенствует ее. Так что тем более необходимо приближаться ко Христу с тем же доверием, с каким бежали к нему палестинские ребятишки, которых не смущали тычки апостолов. Но остережемся, тем не менее, искать у Него только лишь изумительную человеческую дружбу. Он предлагает нам больше; стало быть, и мы должны надеяться на большее, приходя к Нему. «Если дружба не находит равенства, она создает его». Христос придал особый смысл старой пословице: Его любовь велит Ему поделиться с нами присущим Ему несравненным достоинством Сына Божия. Он желает сотворить из тех детей земли, какими мы являемся, детей Божиих. Но для этого нам необходимо возродиться. Возродиться от воды и Духа; открыть себя через участие в таинствах и через молитву обожествляющему действию Христову; возродиться, и не только единократно, но каждый день и каждое мгновение; вот почему нам нужно сохранить связь с Ним, ту связь, которую устанавливает одна только любовь, и только она одна ее поддерживает. Связь, в которой молитве принадлежит исключительное значение. Почему же христианам так трудно бывает соединить между собой два вида отношения ко Христу: то, при котором видят в Нем брата, друга с отзывчивым и великодушным сердцем, и то, при котором почитают Его, как Единородного Сына Вечного Отца, источника всякой святости? Христос есть Бог и человек одновременно. Не надо делить и выбирать, и прибегать то к Его человеческой дружбе, то к Его обожествляющему воздействию, переходить от одного к другому. Поскольку благодать склоняет вас искать дружбы Христа, не колеблитесь; приблизьтесь к Нему, откройтесь любви Его кроткого и смиренного, нежного и сильного Сердца. И не отправляйтесь куда-либо еще, чтобы обрести высочайшие дары Божии: именно через человеческую любовь Христа хлынет на вас поток божественной жизни. Ибо такова воля божественной любви — жизнь, вечно бьющая в лоне Божественной Троицы, сообщается нам через человеческое сердце Христа.

Ваше письмо лежит на моем столе. Я долго колебался, прежде чем ответить. Визит одного друга вывел меня из затруднения: мне показалось, что его опыт может быть для вас полезным. Мы с ним не виделись в течение года, поскольку он живет на юге Франции и редко бывает в Париже. Во время нашей предыдущей встречи он говорил мне, что испытывает затруднения в своей молитвенной жизни. Но он сохранил молитве верность: каждый день он посвящает ей полчаса, несмотря на большую нагрузку практикующего врача и отца семейства. «В молитве — моя сила и мое равновесие», — сказал он теперь. «Но, помнится, год назад вы утверждали, что это были жестокие и бесплодные усилия. Откуда же такая перемена?» — «От святого Павла… от непрестанного,

снова и снова чтения его посланий, писанных в узах [13] : к Ефесянам и Колоссянам». Заинтригованный, я долго его расспрашивал. И как бы я хотел передать вам его тон горячей убежденности, чтобы показать, как мысль великого Апостола, достигшая на склоне жизни, в римской тюрьме, изумительной зрелости, может просветить и повести за собой вашу молитву! В который уже раз противодействие, угроза ереси подстегнула размышление Павла и вознесла его к новым вершинам. В Колоссах некоторые верные поддались соблазну безрассудных умствований, навеянных эллинистическими философскими системами, которые приписывали небесным существам, посредникам между Богом и людьми, великую власть над происходящим в мире. Эти теории грозили затемнить и принизить роль Христа. Но подвергать сомнению первенство Христа значило задеть святого Павла за живое. Его мысль мгновенно встрепенулась, пришла в движение. Он проникает, как никогда доселе, в тайну и миссию своего Господа; он создает мощный синтез. Достигнув никогда прежде невиданных вершин, его восхищенное созерцание замирает перед новыми чудесно раздавшимися горизонтами. В центре этого синтеза — Человечество Христа, победоносное, прославленное, в котором «обитает вся полнота Божества телесно» (Кол 2,9). Это Человечество излучает свет, и для всей вселенной оно есть духовное солнце, ни один человек не сокрыт от его лучей. Вся освящающая сила Божества как бы сконцентрирована во Христе Воскресшем. Сконцентрирована, но не заключена, как в темнице. Сконцентрирована, чтобы безмерно распространиться, чтобы охватить всех людей, отдающих себя ее воздействию, сотворить из них существа новые, обожествленные, и составить из них единое безмерное трепещущее Тело, проникнутое Духом Сына Божия и молитвой, которую вдыхает в нас Сей Дух: «Отче! Отче!» Я сказал: всех людей, — но это самоё вселенную, всю целиком, видит св. Павел подверженной действию Христа, движимой Им. Это божественное могущество, сконцентрированное в прославленном Человечестве Христа, стремится распространиться до последних пределов космоса, чтобы всем овладеть и все привести к Отцу.