Чтение онлайн

Мы прозжаемъ версты четыре. Я дремлю часочекъ, мы оба спимъ въ экипаж, даже и Карнй клюетъ носомъ на козлахъ. Посл сна я снова становлюсь храбрымъ и испытываю тщетную радость. Кругомъ насъ земля становится все плодородне, хотя мы снова порядочно поднимаемся вверхъ; по обимъ сторонамъ дороги раскинулись лса, по преимуществу состоящіе изъ дикихъ яблонь. Яблоки мелки; молчаливые, коричневые люди ходятъ тамъ и здсь по лсу и собираютъ ихъ въ мшки, между тмъ какъ утро едва-едва брежжитъ. Загадка для меня, когда же собственно спятъ люди на Кавказ. Вс люди бродятъ при свт едва занимающагося дня и собираютъ фрукты, словно они только этимъ и занимались цлую ночь напролетъ. Они, вроятно, всю ночь пролежали здсь въ лсу, чтобы въ виду зноя пораньше быть на ногахъ.

Разсвтаетъ совсмъ, и дорога не поднимается больше, мы снова демъ внизъ по горамъ.

Теперь мы все прозжаемъ мимо большихъ площадей обработанныхъ нивъ, кругозоръ расширяется: женщины несутъ на плечахъ воду изъ Арагвы въ кувшинахъ. Снова кажется мн, что настало воскресное утро, праздничное ликованіе царитъ надъ всмъ ландшафтомъ, а женщины приводятъ меня въ истинное восхищеніе. Я читалъ, что кавказскія женщины малы ростомъ и невзрачны, и это въ общемъ справедливо; но эти женщины были высоки и стройны, а походка ихъ очень красива. Он охотне всего идутъ группами, и мы слышимъ, какъ он тихо переговариваются между собой. Он идутъ гуськомъ одна за другой съ рки, стройными рядами, держа кувшинъ на плеч, а другою рукой опершись о бедро. Мы никогда ничего не видли столь прекраснаго, он шагаютъ и скользятъ въ своихъ голубыхъ и красныхъ одеждахъ, съ шелковыми платочками на головахъ.

Всякій разъ, при вид такого шествія, длали мы все возможное, чтобы убдить хать Карня потише; намъ хотлось встртиться съ женщинами, когда он станутъ переходить черезъ дорогу. Но проклятый парень, отказавшійся отъ жизни въ качеств молоканина, не заботился нисколько о нашихъ знакахъ и жестахъ. Впрочемъ, насколько мы могли разглядть, женщины были не красивы. У нихъ былъ нечистый цвтъ лица со множествомъ голубоватыхъ точекъ на немъ, но он были высоки и стройны, какъ ивы, и имли высокую грудь.

Передъ нами вдоль дороги прыгаютъ толпы молодыхъ мальчиковъ и играютъ между собою; они длятся на группы: однимъ по десяти, другимъ лтъ по двнадцати. Они бгаютъ и возятся, играя, отважные и гибкіе; когда они подходятъ къ ручью, то не идутъ по мосту, но перепрыгиваютъ черезъ него, вообще, кажется, добровольно разыскиваютъ препятствія. Хотя мы прохали по средин черезъ одну изъ такихъ группъ, мы не слыхали въ догонку ни одного замчанія: мальчики ни о чемъ не помышляли, кром своей игры. Лица ихъ оживлены и возбуждены. Только одинъ изъ нихъ настолько взрослый и настолько богатъ, что можетъ носить блестящій поясъ; зато онъ и ходитъ среди другихъ такъ же гордо, какъ молодой жеребенокъ.

Мы подъзжаемъ къ станціи Душетъ. Здсь снова начинаются виноградники, такъ глубоко въ долину мы теперь спустились. Станція лежитъ нсколько въ сторон отъ города, самъ городъ виденъ намъ на разстояніи полуверсты; въ немъ, должно быть, приблизительно четыре тысячи жителей. Старинная церковь величаво и высоко подымается надъ городомъ, остатки стнъ крпости и массивной башни напоминаютъ прошедшія времена, когда князья съ Арагвы вели войну съ Грузинами.

Мы прозжаемъ мимо станціи.

Дорога наша уже не идетъ по горамъ, но по обширнымъ равнинамъ луговъ или пашенъ. Сзади насъ, налво, видны еще горы, но он уже не кажутся высокими, такъ далеко отъ нихъ мы отъхали.

Мы можемъ обозрвать дорогу почти версты на три впередъ, и повсюду, съ обихъ сторонъ, видны люди на поляхъ за работой: кто пашетъ, кто жнетъ пожелтвшую, съ короткой соломой рожь. Они пашутъ плугами, запряженными каждый восемью, десятью или двнадцатью буйволами, по-двое, длинною цпью.

Мы видли разъ восемнадцать буйволовъ, впряженныхъ въ одинъ плугъ; ихъ погоняло четверо человкъ. Всякій разъ, какъ борозда была пропахана и надо было поворачивать плугъ, было искуснымъ фокусомъ снова поставить въ порядокъ быковъ. У погонщиковъ длинныя плети, которыми они всегда попадаютъ по тому именно буйволу, который заслужилъ удара, кром того, они поощряютъ животныхъ разнообразными звуками, свистами и производятъ много шуму.

Населеніе состоитъ здсь преимущественно изъ землпашцевъ. Жилища становятся выше, а виноградники кругомъ обширне. Мы демъ по лсамъ, состоящимъ изъ деревьевъ дикой сливы и вишни, холмы сверху до низу поросли кустарникомъ.

Солнце палитъ, — что же будетъ съ нами, попозже, днемъ! Много и теперь пыли, но пыль станетъ со временемъ еще хуже. Мы видимъ, что дорога наша опять идетъ впередъ на нсколько верстъ по обширной равнин на дн долины. Здсь мстность такъ плоска, что теченіе Арагвы едва замтно, она извивается причудливыми изгибами и все словно ищетъ себ новаго исхода.

Мы спимъ часа два и прізжаемь въ Цилканы. Полдень, и мы выходимъ изъ экипажей. Карнй требуетъ, какъ и вчера, четыре часа отдыха по причин жары.

Намъ остается еще тридцать пять верстъ до Тифлиса, но половина дороги идетъ подъ гору, а другая половина совсмъ ровна, — ладно, Карнй отвоевываетъ свои четыре часа.

И здсь также хозяинъ приходитъ къ намъ съ живымъ цыпленкомъ, котораго предлагаетъ на обдъ, и мы соглашаемся съ нимъ наклоненіемъ головы, что жареный цыпленокъ нчто очень хорошее. Позже оказывается, что этотъ хозяинъ рожденъ на Кавказ отъ нмецкихъ родителей, и нмецкій — его родной языкъ. Онъ говоритъ также по-англійски.

Здсь мы не нуждаемся, такимъ образомъ, въ язык знаковъ.

На станціи появляется жандармскій офицеръ. Онъ разглядываетъ насъ и ведетъ подозрительный разговоръ съ хозяиномъ. У офицера при себ двое солдатъ, съ которыми онъ отъ времени до времени говоритъ.

Безпокойство мое вновь пробуждается съ новою силою и вовсе лишаетъ меня аппетита, несмотря на цыплятъ, ду и все прочее; жандармы эти, вроятно, прибыли по приказанію полицейскаго чиновника, чтобы задержать меня. Упорный, самонадянный глупецъ, зачмъ я вчера не сговорился съ этимъ ужаснымъ человкомъ! Теперь уже поздно. Вообще всегда должно ладить съ людьми, внушающими страхъ, завязывать хорошія отношенія съ ними и никогда въ жизни не поступать противно ихъ желаніямъ.

Быть можетъ, мн суждено теперь покончить дни свои въ русской тюрьм; я долженъ въ оковахъ отправиться въ Петербургъ и быть тамъ заживо погребеннымъ къ Петро-Павловской крпости. Мн суждено оставить на каменномъ стол отпечатокъ моего худого локтя, опираться головою на руку, погружаясь въ мрачное раздумье и исписать стны моей убогой кельи изреченіями, которыя будутъ впослдствіи изслдованы и изданы въ форм книги. Посл моей смерти дадутъ мн всякое возможное удовлетвореніе; но къ чему будетъ оно мн тогда? Я никогда не мечталъ о почестяхъ, не стремился къ сознанію того, что кругомъ, по городамъ Норвегіи, воздвигнуты въ мою память большія бронзовыя статуи; наоборотъ, всякій разъ, какъ я помышлялъ объ этихъ посмертныхъ статуяхъ, я желалъ гораздо больше тотчасъ же получить за нихъ деньги — наличныя деньги! Но такова была судьба моя. А какъ же обойдется дло съ научными замтками, собранными для географическаго общества! Уничтожены, сожжены будутъ он у меня на глазахъ рукою палача на твердо вымощенномъ двор крпости. А кругомъ будутъ стоять солдаты съ отточенными штыками, приговоръ будетъ прочтенъ, и я взойду на костеръ, говоря до послдняго мгновенія: а все-таки земля шаръ! Тогда затрубитъ вдругъ герольдъ передъ воротами крпости, станетъ махать платкомъ, подъдетъ на бломъ отъ пны кон и закричитъ: помилованіе именемъ императора! И я буду помилованъ, чтобы провести остатокъ дней въ пожизненномъ заключеніи въ крпости. Но я молю о смерти, стою тамъ, въ пламени, съ неподражаемо жизни. Но безчеловчные палачи стаскиваютъ меня снова внизъ, несмотря на мои протесты, и отводятъ меня обратно къ каменному столу, который я стеръ и сдлалъ тонкимъ во время своего тяжкаго раздумья…

Пока мы сидимъ за обдомъ, жандармскій офицеръ спрашиваетъ черезъ нашего хозяина, служащаго намъ переводчикомъ, не видли ли мы по дорог офицера.

Я забываю отвчать, забываю прожевыватъ своего цыпленка, я чувствую вдругъ, что совершенно сытъ. Итакъ, дйствительно, существуетъ связь между жандармскимъ офицеромъ и полицейскимъ чиновникомъ!

Хозяинъ повторяетъ свой вопросъ.

Да, отвчаетъ моя спутница, мы видли одного офицера.

Какъ онъ выглядлъ? Средняго роста, немного тучный, іудейской наружности, еврей?