Чтение онлайн

Я, собственно говоря, предполагалъ до завтрака изучить городъ отъ одного конца до другого, но тотчасъ увидлъ, что это для меня немыслимая вещь; я проголодался и купилъ для подкрпленія винограду, но въ качеств сверянина ощутилъ потребность въ мяс и бутербродахъ, чтобы быть сытымъ. Я обошелъ паркъ и вернулся въ гостиницу.

Все еще никто не вставалъ. Въ сняхъ швейцаръ снова принялся болтать, я толкнулъ наудачу одну изъ дверей, чтобы спастись отъ него, и вошелъ въ читальню гостиницы. Здсь нашелъ я на одномъ изъ столовъ Бедекера «Россію» и «Кавказъ», и, отыскавъ мсто, гд говорилось о Тифлис, сталъ читать.

Моя гостиница, Лондонъ, была снабжена звздочкой. Въ город 160.000 жителей, вдвое боле мужчинъ, чмъ женщинъ. Здсь говорятъ на семидесяти языкахъ. Средняя цифра лтняго зноя 21 градусъ, средняя цифра зимняго холода 1 градусъ.

Тифлисъ находился подъ владычествомъ римлянъ, персовъ и турокъ, теперь же находится во власти русскихъ. Своимъ возвышеніемъ за послднее время Тифлисъ обязанъ своему благопріятному мстоположенію: это узелъ для торговыхъ сношеній съ Каспійскимъ и Чернымъ морями, съ Армянскимъ плоскогорьемъ и Россіей черезъ Кавказскія горы. Въ город существуетъ превосходный музей, театръ, собраніе художественныхъ произведеній, ботаническій садъ и крпость.

Въ город сохраняется также дворецъ грузинскихъ царей, употребляемый, впрочемъ, теперь какъ тюрьма. Наконецъ, въ город есть еще памятникъ одному русскому генералу. Высоко, высоко надъ городомъ расположенъ монастырь св. Давида. Онъ стоитъ на священной для грузинъ гор Мтацминд. Близъ монастыря находится памятникъ Грибодову.

Я захлопываю Бедекера и припоминаю, что именно случалось мн прочесть о Грибодов. Весьма немного. Только то, что онъ написалъ «Горе отъ ума», ту единственную сатиру на общество, которая сдлала его безсмертнымъ въ Россіи.

Я не понимаю этихъ странныхъ словъ: «Горе отъ ума»; но книга переведена на многіе языки подъ заглавіемъ въ род «Изгнаніе генія», и т. п. Грибодовъ женился въ Тифлис на одной княжн, которой было шестнадцать лтъ. Онъ былъ посланникомъ въ Персіи, гд былъ убитъ чернью тридцати-пяти лтъ отъ роду; его вдова пережила его двадцатью восемью годами и отказывала всмъ женихамъ. Она воздвигла своему мужу прекрасный памятникъ близъ монастыря св. Давида. На памятник надпись, говорящая о его незабвенности.

Мн приходятъ въ голову многіе русскіе поэты, побывавшіе здсь, въ Тифлис: Пушкинъ, Лермонтовъ, Толстой и другіе. Такъ какъ я сижу здсь довольно долго, то принимаюсь длать со всей возможной скромностью обзоръ русской поэзіи. Еще такъ рано, эта небольшая комната принадлежитъ исключительно мн, она такъ хорошо приспособлена для небольшого скромнаго обзора, такъ она уютна и тиха, въ ней нтъ даже ни одного окна, выходящаго на улицу.

Русская поэзія вообще обширна и трудно постижима. Она широка, — что зависитъ отъ простора русскихъ земель и русской жизни. Безграничность на вс стороны.

Ивану Тургевеву отвожу я, однако, мсто отдльно отъ прочихъ. Онъ былъ европеецъ, по крайней мр на столько же французъ, какъ и русскій. Его герои не подчиняются той непосредственности, наклонности выбиваться изъ колеи, тому безразсудству, которыя свойственны единственно русскому народу. Гд же есть еще страна, въ которой бы пьяница, подлежащій аресту, могъ бы ускользнутъ отъ него лишь потому, что обнимаетъ, цлуетъ и молитъ полицейскаго о пощад среди улицы? Герои Ивана Тургенева мягки и поразительно прямолинейны, они думаютъ и дйствуютъ не достаточно порывисто по-русски, но они симпатичны, логичны и похожи на французовъ. Тургеневъ не обладалъ великимъ умомъ, но имлъ прекрасное сердце.

Онъ врилъ въ гуманизмъ, изящную литературу, западно-европейское развитіе. Въ это врили также и его французскіе современники, но не вс русскіе; нкоторые изъ нихъ, напримръ, Достоевскій и Толстой, нарушали его прямолинейность. Тамъ, гд западный европеецъ видлъ спасеніе, они находили безнадежность.

И они подпали наиболе отсталому вянію семидесятыхъ годовъ: преклоненіе предъ Божествомъ. Иванъ Тургеневъ устоялъ, онъ нашелъ однажды ясный, широкій путь, который свойственъ былъ въ то время всякой посредственности; путъ этотъ пришелся по немъ, и онъ пошелъ имъ. Про него говорятъ, что когда онъ вернулся по окончаніи университетскаго курса изъ Берлина, то привезъ съ собою свжія культурныя вянія. Когда же онъ лежалъ на смертномъ одр, то написалъ Толстому трогательное письмо и умолялъ его вернуться къ своей прямолинейности и заняться изящной литературой. Онъ былъ бы свыше мры счастливъ, писалъ онъ, если-бъ просьба эта была услышана. Со смертью Тургенева умеръ истинно врующій человкъ.

Достоевскій же умеръ фантазеромъ, безумцемъ, геніемъ. Онъ былъ такъ же измученъ и неуравновшенъ, какъ и герой его произведеній. Его славянофильство было, пожалуй, черезчуръ истерично, чтобъ назваться дйствительно глубокимъ. То было скоре легко раздражаемое упорство больного генія, которое онъ порывисто выказывалъ, бросалъ въ лицо другимъ. Его вра въ Божество Россіи была, статься можетъ, не тверже вры Тургенева въ Божество Европы, т.-е. вра обоихъ была величиною въ зерно горчичное. Тамъ, гд онъ желаетъ философствовать, какъ, напримръ, въ «Братьяхъ Карамазовыхъ», проявляетъ онъ странное смятеніе. Онъ болтаетъ, разглагольствуетъ, пишетъ, словно метлой, пока снова не овладваетъ своимъ перомъ, которое тонко, какъ игла. Никто не разобралъ подробне сложныхъ явленій человческой души, его психологическое чутье неодолимо, отличается какимъ то ясновидніемъ. Для опредленія его величины не хватаетъ намъ мры, онъ стоитъ особнякомъ. Современники его хотли измрить его талантъ, но это не удалось; онъ былъ такъ неизмримо великъ. Однажды явился къ Некрасову, редактору журнала «Современникъ», молодой человкъ съ рукописью. Человкъ этотъ назвался Достоевскимъ, а рукопись его была озаглавлена: «Бдные люди». Некрасовъ читаетъ ее, сразу снимается съ мста, бжитъ среди ночи по городу и будитъ великаго Блинскаго съ возгласомъ: У насъ появился новый Гоголь! Но Блинскій отнесся къ этому скептически, какъ и полагалось критику; только прочитавши новое произведеніе, порадовался онъ вмст съ другомъ. При первой же встрч съ Достоевскимъ, высказалъ онъ юному писателю свою живйшую признательность; но этотъ послдній оттолкнулъ отъ себя тотчасъ же великаго критика тмъ, что самъ считалъ себя геніемъ. Великій Блинскій не нашелъ у Достоевскаго привычной скромности.

Тогда Блинскій сдлался сдержанъ. Что за несчастіе! писалъ онъ, у Достоевскаго несомннный талантъ; но если онъ теперь уже воображаетъ себя геніемъ вмсто того, чтобы работать надъ своимъ развитіемъ, то онъ не сможетъ идти впередъ. — И Достоевскій, считая себя геніемъ, работалъ надъ своимъ развитіемъ и ушелъ такъ далеко, что до сихъ поръ еще никто не могъ сравняться съ нимъ. Богъ всть, задавался ли бы Достоевскій боле высокими задачами, если бы не мнилъ себя геніемъ? Вотъ передъ нами двнадцать томовъ его произведеній, и никакіе другіе двнадцать томовъ не могутъ помряться съ этими.

Что я говорю, никакіе другіе двадцать четыре тома. Вотъ, напримръ, маленькая повсть: «Кроткая». Совсмъ маленькая книжечка, но для всхъ насъ она черезчуръ велика, черезчуръ недостижимо велика. Сознаемся въ этомъ.

Я думаю, что заявленіе Блинскаго, будто Достоевскій не пойдетъ впередъ, если станетъ теперь же считать себя за генія вмсто того, чтобы работать надъ своимъ развитіемъ, было имъ вычитано и заучено, ибо подобныя представленія были весьма употребительны въ современной ему Западной Европ. Столько-то и столько-то фунтовъ бифштекса въ недлю, столько-то и столько-то прочесть книгъ, столько-то и столько-то просмотрть картинъ, извстная порція «культурныхъ вяній» — необходимы для развитія генія. Достоевскому, дескать, слдовало бы побольше поучиться, прежде всего скромности, которая въ глазахъ всхъ заурядныхъ людей является добродтелью…

Думаю о Толстомъ. Я не могу подавить въ себ подозрнія, что въ жизнь этого великаго писателя замшалось что-то поддльное, словно какая-то честная фальшь. Первоначально это, вроятно, произошло отъ истинной безпомощности: что-нибудь сильный человкъ да долженъ измыслить, а такъ какъ жизненныя утхи были уже исчерпаны, то онъ и ударился со своей природной суровостью въ религіозное ханжество. Въ начал онъ, вроятно, немножко притворялся, но затмъ это вошло въ привычку, даже, статься можетъ, въ природу. Всегда опасно заводить какую-нибудь игру. Генрихъ Ибсенъ дошелъ до того, что годами въ извстный часъ въ извстномъ Мюнхенскомъ кафе изображалъ сфинкса. Потомъ ему поневол пришлось длать то же; куда бы онъ ни пришелъ, онъ долженъ былъ въ извстный часъ и на извстномъ стул изобразить людямъ сфинкса, потому что вс люди этого ожидали. Его это, можетъ быть, страшно стсняло подчасъ; но онъ былъ черезчуръ силенъ, чтобы прекратить эту игру. Ахъ, что же за два гиганта силы, Толстой и Ибсенъ! всякій другой наврядъ ли смогъ бы выдержать подобную игру дольше недли. А все же оба проявили бы, пожалуй, еще большую силу, если-бъ своевременно могли прекратить игру. Къ несчастью, и я, и многіе другіе обыкновенные люди только насмхаемся надъ ними за это. Разумется, чтобы перенести это, надо быть въ достаточной мр великимъ; мы и сами будемъ также осмяны. Но будь они сами еще хоть чуточку помельче, то, быть можетъ, они и сами посмялись бы надъ своею собственной, годами существовавшей глупостью. То, что они хотятъ другихъ, а въ конц-концовъ и себя самихъ уврить, будто игра эта является для нихъ истинною необходимостью, показываетъ лишь переломъ въ ихъ личности, которая умаляетъ ихъ, низводитъ съ пьедестала. Великое поэтическое произведеніе стремится къ тому, чтобы изгладить этотъ переломъ. Стоять на одной ног — это фокусъ! естественное положеніе — это стоять на двухъ ногахъ, не прибгая къ безумнымъ тлодвиженіямъ.