Чтение онлайн

Закончив разговор с прокурором, Геннадий Ильич глубоко задумался. И не столько о том, что он узнал — а вернее, не узнал — от Люмбаго, сколько о нём самом, несгибаемом страже Закона.

(Ох, уж эта церковно-славянская высокопарность! Скажи не "страж", а "сторож" Закона — и будьте любезны! Да кто тебе, — возможно, что разгильдяю, воришке, пьянице! — рискнёт доверить Закон?! Нет, только — стражу! Несгибаемому и неподкупному!)

Истинную цену этой жутковатой магии слов Брызгалов, в общем-то, знал, но до конца освободиться от её власти не получалось у него и по сей день; иначе свирепое желание прокурора во что бы то ни стало засадить Бутова он бы давно увидел в его настоящем — весьма неприглядном — свете.

Как же! Рабовладельческие поползновения Игоря Олеговича оскорбляли его нравственное чувство, возмущали большевистскую совесть — вздор! В действительности, товарищ Люмбаго, тебя возмущало (бесило!) то, что у Бутова с женщинами — добровольно! Ведь таким образом Игорь Олегович косвенно замахнулся на священную привилегию государства — мучить своих подданных. А значит, и на тебя: стража легализующих это государственное мучительство законов. Ибо, будучи в глубине души не просто садистом, а кровожадным маньяком — да, да, товарищ Люмбаго, твоё, высказанное в четверг, сожаление, что Бутова в своё время тебе не удалось отдать на растерзание уголовникам, со всей несомненностью свидетельствует об этом! — простить Игорю Олеговичу то, что он со своими женщинами только играет "в мучительство", ты, разумеется, не мог!

Совершив нечаянно этот маленький философско-психологический экскурс, ум Брызгалова вернулся к сегодняшним показаниям прокурора. Однако — не сразу. Зацепившись по пути за колючий маленький парадокс. "То-то, товарищ Люмбаго, ты мне в четверг всё о маньяках да "расчленёнке"! Маньяку, угнездившемуся в твоей душе, чтобы ловчее спрятаться, самое надёжное — кричать во весь голос: держи маньяка!"

Впрочем, парадокс на то и парадокс, чтобы, радугой красок на миг ослепив сознание, ничего, в сущности, не объяснить, а посему, анализируя показания прокурора, Геннадий Ильич попробовал от него отмахнуться: "Эдак ведь можно у каждого — стоит только пожелать — и какого-нибудь затаившегося монстра обязательно найдёшь в глубине души!"

Объективно же в показания Люмбаго существовал единственный настораживающий момент: то, что он таки не швырнул трубку. И это — после заявления, что разговаривать он будет только с полковником! И более — после откровенного хамства следователя! Объяснение по этому поводу самого прокурора — он, дескать, восхищён наглостью, целеустремлённостью, настойчивостью и усердием Брызгалова — не удовлетворяло Геннадия Ильича ни в малейшей степени. Также, как и собственное: боится, мол, обвинения в "аморалке" — чушь! Это ведь только внешне (по долгу службы) Николай Иванович был пуританином и ханжой, а в глубине — в действительности! — отъявленный циник. И теперь, когда он на пенсии, угрозой разглашения подробностей вечеринки с голыми официантками его не проймёшь. Плевать ему на эту угрозу! Нет, здесь другое. Куда более серьёзное. И первое, что напрашивается: о ходе расследования убийства Сазонова прокурору хотелось знать из первоисточника, от самого Брызгалова — по тому, о чём и как спрашивает следователь, умный информированный человек может догадаться о многом. А что Люмбаго умён и очень хорошо информирован — нет никаких сомнений. К тому же — профессионал. И если ему действительно требовалось что-то выведать у майора — его поразительная "незлобивость" объясняется наилучшим образом.

Да — но до такой степени? Чтобы предстать перед майором эдаким толстовствующим непротивленцем? Для этого надо очень хотеть быть в курсе расследования убийства Сазонова.

Геннадий Ильич попробовал по новой перебрать в памяти ту часть показаний Люмбаго, которая непосредственно касалась долговского дня рождения. Что на время убийства — от десяти до десяти пятнадцати вечера — у прокурора нет удовлетворительного алиби (проверь, попробуй, ко второму, третьему или четвёртому залпу салюта он вернулся из туалета!), ещё ничего не значит. В таком же положении окажется половина, если не две трети, гостей Алексея Дмитриевича — кто-то тоже был в туалете, кто-то накачивался коньяком, кто-то проявлял повышенный интерес к прелестям раздевающихся официанток. И кто, кого, когда — при каком залпе салюта — видел на палубе или в зале, достоверно установить будет практически невозможно. Да, сия работа необходима, и делать её придётся — увы: на положительный результат мало надежды.

А кроме? Что Люмбаго был почти незнаком с Сазоновым — скорее всего, не врёт. Нет никакого смысла, существуй оно в самом деле, скрывать это знакомство: знаком, ну и знаком — ничего из данного факта не следует. Напротив: провалившаяся попытка скрыть, привлечёт к себе самое пристальное внимание — с какой целью? Далее: связь музыканта с Долговым — а вот здесь, товарищ Люмбаго, ты малость темнишь! Наверняка знаешь несколько больше, чем обронил мимоходом! Как же: фонд "Надежда" — то ли директором, то ли художественным руководителем… переговоры в офисе у Долгова… темнишь, ох, темнишь, товарищ прокурор! Ведь место Директора ни с того ни с сего не предлагают!

И что это, кстати, за фонд, с таким бравурно звучащим названием — "Надежда"?..

(Вообще-то, с начала девяностых, когда грянула "ваучерная приватизация" и прочие — якобы рыночные! — преобразования, этих фондов расплодилось видимо-невидимо. "Детских", "юношеских", "молодёжных" и — особенно почему-то! — "ветеранских". Затем, обобрав и ограбив доверчивое население шестой части суши, большинство этих фондов благополучно кануло — в ту же, вероятно, криминальную преисподнюю, которая их и породила. А те, которые уцелели, срочно облагообразились — за респектабельными фасадами ловко скрыв свою инфернальную сущность. Оставшись в основе фабриками по отмыванию награбленных и уворованных у народа денег, нацепили личины посреднических фирм, издательств, мебельных салонов, культурных центров, домов мод и прочая, и прочая — российский менталитет в этом отношении оказался вполне соответствующим требованиям текущего момента.)

Брызгалову (из-за его достаточно узкой специализации) редко приходилось вникать в тонкости всей этой адской кухни, однако, постоянно имея дело с её "отходами" — трупами "поваров", "поварят", "подмастерий" и просто "обслуги" — он был вполне сориентирован, чтобы понимать, с чем действительно связаны надежды руководящей верхушки фонда "Надежда". А вот какое отношение мог к ним иметь флейтист Сазонов?.. если только он не близкий родственник одного из заправил этого фонда?.. здесь — лакуна. Которую необходимо заполнить. И очень желательно — побыстрей…

Поэтому, едва появился Анисимов, сразу после приветствия Брызгалов обратился к нему с вопросом:

— Юрий Викторович, фонд поддержки творческой молодёжи "Надежда" — тебе это ничего, случайно, не говорит?

Вопрос наугад, что называется, навскидку — однако оказалось, в точку:

— Говорит. Очень влиятельная и очень скользкая организация. Основные заправилы — в Москве. Поставки нефтепродуктов, перепродажа электроэнергии. Из наших, насколько я знаю, с этой стороной их деятельности соприкасаются Долгов и Лисовский — тьфу ты, чёрт! — Лисовский, разумеется, соприкасался. И здесь, Геннадий Ильич, глухо — здесь с нашими зубами их не ухватишь. А вот другая сторона… проституция, порнофильмы… возможно, наркотики… ну, то, что имеет непосредственное отношение к молодёжи… очень, конечно, опасно, но при большом желании… ты, однако, Геннадий Ильич, даёшь! Прямо-таки "рвёшь когти" и "роешь землю"! Мне, чтобы узнать, что "Надежда" перевела бутовскому "Лотосу" 118 тысяч долларов, целый день пришлось проторчать за компьютером! А ты — сразу! Будто сорока принесла на хвосте!

Что "Надежда" перевела "Лотосу" 118 тысяч долларов, для Геннадия Ильича явилось таким сюрпризом, что он, хмыкнув от изумления, едва не выказал коллеге-сопернику свою совершенную — относительно этой сделки — девственность, но, хмыкнув ещё раз, ухитрился неподдельное изумление выдать за начальническое всеведение: мол, знай наших! Хоть и не сидим целыми днями за компьютером, но тоже — щи хлебаем отнюдь не лаптем! И, соответственно, вопрос Анисимову им был сформулирован достаточно обтекаемо:

— Так ты, Юрий Викторович, в субботу хотел сообщить об том? Ну, утром, когда Зубов удостоил нас своим посещением? И ты собирался сказать о документах — которые раскопал по "Лотосу"? Но сначала отвлёк полковник, а после меня Пушкарёв позвал к телефону?

— Об этом, Геннадий Ильич, но только… в субботу, скажи, ты уже знал о переводе? Или "нарыл" только сегодня? Если в субботу — тогда понятно… знал и не спрашивал… а я-то думал — сюрприз…

С лёгкой обидой в голосе, словно бы вспоминая субботнюю игру "в молчанку", Анисимов прокомментировал брызгаловскую осведомлённость.