Чтение онлайн

Ласковое летнее солнышко ещё не успело показаться над миром, как громкий шум, доносящийся с княжеского двора, выдернул Ясиню из хрупкого, беспокойного сна. Чуткие уши девушки легко распознали среди бряцанья оружия и нетерпеливого ржания лошадей знакомый мужской голос. «Уезжает…» — с едкой горечью полыни пронеслось в голове Ясини сожаление о дерзком синеглазом дружиннике.

Доведётся ли свидеться вновь? Да и возможно ли? Не безвестной дочкой мелкого князька явится Ясиня в стольный Полоцк, а названной женой великого князя Всеслава Брячиславовича. Кто посмеет поднять дерзновенный взгляд на супругу полоцкого князя? А коли кто дерзнёт, так не сносить бесстыднику головы. Ох, не к добру вёл смелые речи и целовал в уста Ясиню отчаянный молодец. Не бывать им вместе, не давать брачных клятв, не делить ложе на сорока ржаных снопах…

Болью отозвались эти помыслы в груди княжны. Нахмурившись, в последний раз выглянула она в оконце, провожая взглядом отъезжающий отряд. Сердце сразу разглядело среди конников плечистую фигуру насмешливого гридня. Вот подъехал он к Рогволоду, обронил несколько слов и, легко похлопав по плечу старого князя, пустил коня вскачь прямо в широко распахнутые ворота. Удивлённо свела брови Ясиня, затрепетала. Да что ж это такое творится, батюшки светы?! Где же такое видано, чтобы простой дружинник вел себя со знатным князем так запросто, будто ровня?!

Да не успела Ясиня всерьёз задуматься об этой странности, как новое движение внутри, опустевшего было, двора привлекло её внимание. Чернек — конюх, что провожал отряд Рогволода шустро метнулся к, с криком влетевшей во двор, Агафье. «Беда! Беда!» — заполошно махая руками, бледная словно смерть, Агафья почти рухнула на руки Чернеку. Обступая повариху, на истошные вопли начал сбегаться народ.

Почуяв, что случилось неладное, Ясиня мигом нырнула в сарафан и босиком, как была, сбежала во двор. Там уже вовсю голосили бабы. Подбегая к шумно галдящей толпе, Ясиня расслышала имя Малушки и, споткнувшись, едва не упала на вмиг отяжелевших, ставших неродными ногах.

— Ох, беда! Беда! Вот несчастье-то… — причитала Любава, растирая краем платка бегущие по щекам слёзы.

— Да что случилось?! — дернула её за плечо Ясиня. — Говори!

— Ах, Ясинюшка! — всхлипнула та. — Горе-то какое! Малушка-то наша… Нашли её, всю израненную за сеновалом. Бают, напал на неё зверь неведомый, страшный. Подрал всю… Ох, горемычная…Такая молодая, жить бы да радоваться…

Страшась услышать ответ, Ясиня всё же выдохнула онемевшими губами,

— Жива она?

— Жива покамест. Ох, да надолго ли… — Любава сокрушённо покачала головой. — Отнесли бедняжку в отчий дом. Дух испустит, так хоть на родных стенах…

— Не торопись ты её хоронить! — с неожиданно проснувшейся злостью одёрнула девицу княжна. — Малушка всегда была сильной, авось и эту беду одолеет.

С этими словами Ясиня решительно направилась через двор. Путь её лежал в деревню, что ютилась подле княжеского подворья. Издалека увидела она кучку крестьян, что топтались и переговаривались возле Малушкиного дома. Словно пчёлы на мёд слетелся народ на известие об обрушившейся на семью Вакулы беде.

Войдя в сени, услышала Ясиня надрывное, горькое бабье подвывание. «Словно по покойнице голосят», — мельком подумала княжна и с раздражением потянула на себя низкую, потемневшую от времени дверь. В маленькой, прокопченной горнице царил сумрак. В крохотные слюдяные оконца едва просачивался свет разгорающегося ясного утра, подсвечивая скорбные, суровые лица замерших вдоль стены родных Малушки. Вакула и сыновья его — мал мала меньше, тихонько шмыгали носом, да беззвучно вытирали слёзы, глядя на распростёртую на узкой постели, прикрытую по грудь плащаницей, Малушку. Соседские тётки обмывали раны на лице и плечах лежащей без чувств девушки, причитая громким, заунывным стоном.

Быстро поклонившись Вакуле, шагнула Ясиня к подруге. Замерла, с трепетом вглядываясь в бескровное лицо, которое уродовали страшные, кровоточащие раны.

— Дышит покуда, страдалица, — сказала тётка Дарина, тяжело покачав головой. — Да, боюсь, недолго ей осталось…

— За знахаркой послали? — спросила Ясиня, прислушиваясь к слабому дыханию, что слетало с бледных, обычно таких улыбчивых губ, Малушки.

— Послали, как не посласть. Да тут и без неё ясно — не жилец девка.

— Типун тебе на язык, Дарина! — сердито зыркнула Ясиня на тётку. — Не каркай! Дай-ка! — выдернула она из руки женщины влажную тряпицу. — Сама всё справлю. А ты поди отсель! Не надобна боле тут твоя забота!

Дарина недовольно скривила тонкие губы, да не посмела перечить княжне. Пихнув ей тряпицу, лишь передёрнула полными плечами,

— Малушка-то сама виновата. Нешто с парнями по ночам по сеновалам миловаться!

— Сказала тебе — вон поди! — вскипев от злости, сквозь зубы зарычала на тётку Ясиня.

Отодвинув плечом от постели вторую женщину, осторожно коснулась краем тряпицы округлого лица подружки. Тихонько, будто про себя, зашептала слова оберега от боли и тёмных сил, что готовы утащить живую душу в место, откуда нет возврата — темную, жуткую Навь. Веки Малушки чуть дрогнули, но глаза так и открылись.

Маленькая, сухонькая старуха — деревенская знахарка, деловито вкатилась в горницу. Прошептав несколько тихих слов Вакуле, решительно вытолкала его с мальчишками из светлицы. Мимоходом глянув на Ясиню, отправила вторую женщину за чистой водой и свежими тряпицами. Одним движением отбросила знахарка с тела Малушки плащаницу, и мрачно покачала головой.

— Не волк тут поработал. И не медведь…

Не закончив свою мысль, старуха коротко махнула княжне,

— Подь-ка сюды! Вижу, девка ты крепкая, сметливая. Чую в тебе силу сокрытую… Поможешь мне. Поди вдвоём и справимся…

Весь тот день пролетел для Ясини беспросветным, чёрным кошмаром. Как сквозь густой, серый туман помнила она, как помогала деревенской знахарке выхаживать Малушку. Обрабатывала жуткие раны терпко пахнущими, тёмными травяными отварами, повторяла за старухой слова наговоров, останавливающих кровь. Наложив густую кашицу из трав и перевязав раны, знахарка подала Ясине знак, поманив за собой наружу из избы. Выйдя на заднее крыльцо, старуха опустилась на ступени и достала из складок широкой юбки маленькую баклажку. Отхлебнула щедро, со смаком, ядрёно пахнущее пойло, и поревела взгляд острых, утонувших в складках морщин, глаз на Ясиню,

— Как звать-то тебя, говоришь?

— Ясиня я, старшая дочь князя Бориса.

— А и верно, — кивнула ведунья. — И как я тебя не узнала? Видала ведь ещё совсем дитяткой… Так вот ты какая выросла, дочь Горданы. Помнишь ли мать свою?

Ясиня устало покачала головой,

— Мала была я совсем, когда ушла она в Навь.

— И то верно, — задумчиво согласилась ведунья. — Рано ушла княгиня за Калинов мост, в царство мёртвых. Да, гляжу, успела передать тебе часть своей силы…

Раздавленная внезапно свалившимся на Малушку несчастьем, отмахнулась Ясиня от странных слов старухи, как от докучной болтовни.

— Показалось тебе, старая. Пустое то. Нет во мне никакой силы. Да и мать мою понапрасну оболгали ведьмой подлые, злые люди. В одночасье сгубила матушку хворь неведомая, и не помогли ей ни твои отвары, ни её колдовство. Потому не желаю я боле слышать про силы тайные и прочий вздор. Скажи-ка мне, лучше, знахарка, пойдёт ли на поправку Малушка?

Ведунья равнодушно пожала тощими плечами,

— Так тут как боги распорядятся. Откуда ж мне, жалкой старухе, волю их прозреть? Что в силах моих — я сделала, а дальше не моя забота… Однако ж, ты не опускай рук, девица. Власть в них большая… — Внезапно добавила знахарка, стрельнув на Ясиню загадочным взглядом.