Чтение онлайн

*

Согласие Парламента низвергнуть Эдварда Второго стало достижением, поделившим историю на до и после. Никогда прежде ни одного английского монарха не смещали, как и не низводили с трона ни единого европейского короля, равного тому по статусу. Единственным прецедентом можно считать незначительного немецкого князя с не очень известным именем, но это произошло еще в самом начале четырнадцатого столетия. Таким образом, для викторианцев и исследователей первых лет двадцатого века ключевой характеристикой падения Эдварда Второго являлось развитие конституционности, в особенности, ее указание на роль в событиях Парламента. Сосредоточившись на конституционности, забывают отметить важнейшую черту в низложении короля: в действительности его не случилось. Эдварду не навязывали решение Парламента, а скорее просто попросили согласиться с ним.

20 января одетого в черное суверена ввели в зал замка Кенилуорт. Там он увидел лица пришедших сообщить ему о вынесенном Парламентом постановлении. Эдвард тут же потерял сознание, поднимать его на ноги пришлось епископу Стратфорда и Генри Ланкастеру. Орлетон зачитал предъявленные обвинения. Короля сочли виновным в нескольких преступлениях. А именно:

В неумении управлять страной и в позволении другим править вместо него, что приносило вред и народу, и Церкви;

В игнорировании добрых советов и в погружении в неподобающие монарху занятия;

В потере Шотландии и земель в Гаскони и в Ирландии из-за краха результативного правления;

В небрежении по отношению к Святой Церкви и, как следствие, нанесению ей вреда и в заключении ее представителей в темницы, в позволении убийств, арестов, ссылок и лишений наследства по отношению к знати;

В небрежении проверкой обеспечения англичанам справедливости и суда, вместо же этого, в правлении ради личной выгоды и в позволении другим поступать также, что противоречит данным при коронации клятвам;

В побеге в обществе известного врага государства и в оставлении королевства без правительства, таким образом, в соответственной утрате доверия и веры народа.

Так как жестокость Эдварда и негативные качества его характера подлежали осуждению, народ согласился, что нет иного выхода, кроме как низложить короля. Услышав обвинения и чрезвычайно потрясенный приговором, монарх заплакал. В конце концов, ему предложили выбор: отречься в пользу сына или сдержаться и освободить трон в пользу человека не королевской крови, но имеющего опыт управления, что, со всей очевидностью, подразумевало Роджера. Сквозь слезы суверен признал, — он сожалеет о ненависти народа к его методам правления. Эдвард согласился, — если население страны одобрит кандидатуру сына, он уйдет, освободив место юноше. Сэр Уильям Трассел выступил вперед и произнес текст отречения от лица всех лордов королевства, после него Томас Ле Блаунт прилюдно надломил свой служебный посох, продемонстрировав отставку монаршей администрации Эдварда. Таким образом, суверен сам отрекся и не был низложен, что имеет серьезные различия, позднее ставшие крайне важными.

Новости о произошедшем в Кенилуорте объявили в Лондоне 24 января:

«Сэр Эдвард, бывший король Англии, исходя из своей доброй воли и с общим советом и с согласия духовных лиц, графов, баронов и других представителей знати и общин государства, распустил правительство страны и решил, что бразды власти должны перейти к Эдварду, его старшему сыну, которому и следует править, царствовать и являться помазанным монархом, к чему всем магнатам стоит проявить почтение. Мы провозглашаем мир нашего господина, сына Эдварда и повелеваем под страхом лишения наследства, утраты жизни и членов, чтобы никто не нарушал царство нашего вышеназванного господина и короля. Если же кому-то есть что требовать от другого, то пусть требует с помощью закона, а не с использованием принуждения или насилием».

День после объявления об отречении стал первым днем правления Эдварда Третьего. Таким образом началось действительное правление Роджера и Изабеллы, дававших четырнадцатилетнему юноше основательные советы, следивших за его личной печатью, назначивших канцлера, державшего большую печать, и, разумеется, надзирающих за доступом лично к молодому монарху.

*

Роджер, как дирижер произошедших событий, никогда не сомневался в правомочности обсуждений относительно низложения прежнего короля, как и в правильности последующего его отречения. Еще до начала этих обсуждений он установил дату коронации на 1 февраля и решил, что три старших его сына должны находиться среди посвящаемых в тот день в рыцари. 13 января, в день произнесения им речи и объявлений в Парламенте духовных лиц, Мортимер был больше озабочен, что его сыновья наденут во время коронации нового суверена, и гораздо меньше думал о низложении старого монарха. Роджер велел, дабы сыновьям выдали ради такого случая рыцарские наряды. Три дня спустя он поменял мнение и решил, что юношам следует быть облаченными в одежды, достойные графов. Это имело место за четыре дня до отречения Эдварда. Увереннность Роджера в себе была настолько высока, а его власть — настолько велика, что облачение сыновей в качестве графов, подразумевавшее статус, превосходящий по значимости отцовский и перекрывающий занимаемый молодыми людьми, казалось никогда не рассматриваемым Мортимером, как самоуправство. Так же, в восторге проживаемого момента, это казалось не рассматриваемым и остальными.

В день коронации юный монарх был посвящен в рыцари Жаном Эно. Затем Эдвард, как требовала того традиция, продублировал число молодых рыцарей. Прежде всего в их ряды попали сыновья Роджера — Эдмунд, Роджер и Джеффри, — в одеждах графов, сопровождаемые Хью де Куртене, Томасом Лестренжем и остальными наследниками. Коронацию проводил архиепископ Кентербери, тогда как епископ Уинчестера и Лондона держал над юношей корону, слишком тяжелую, чтобы возлагать на его голову. На церемонии присутствовали оба епископа, сыгравшие столь основательную роль в произведении Парламентом низложения, — Орлетон и Стратфорд, равно, как и другие епископы, поддержавшие Роджера: Уильям Эйрмин из Норвича, Генри де Бургхерш из Линкольна и Джон де Хотэм из Или. Был даже епископ Рочестера, все еще лечивший свои синяки. На этот раз он присоединился в пении литании к епископу Эйрмину.

Как и заседавший недавно Парламент, коронация оказалась отмечена несколькими пропагандистскими утверждениями. Юный Эдвард объявил общее прощение всем преступникам, попавшим в заключение, сняв, таким образом, проблему, созданную его отцом, предложившим прощение ставшим солдатами, воюющими с захватчиками. По случаю отчеканили особую медаль и рассыпали ее экземпляры среди собравшейся толпы после церковной службы. На одной стороне медали изобразили юного короля, возлагающего скипетр на груду сердец с девизом: «Дарован народу в соответствии с его волей», на другой — короля, протягивающего руки, словно бы подхватывая падающую корону, с девизом: «Я не брал, я получил». Последнее сообщение, тяжеловесное и бесхитростное, как есть, не было неверным. Эдвард не брал корону, вместо него это сделал Роджер.

С официальной передачей короны в руки новому режиму, главные действующие лица революции обрели свободу в пожаловании себя всеми желаемыми землями, титулами и властью. Историки обычно заявляют, что Роджер и Изабелла воспользовались этим, порадовав сердце крупными дарами, что они оказались алчными, ненасытными и даже жестокими в приобретении территорий, замков и могущества. Подобное звучит, словно описание классического случая завоевателей, жадно загребающих поближе свои богатства, но данный образ насквозь ошибочен. Более внимательное исследование сделанных записей раскрывает значительную разницу между Мортимером и королевой в 1327 году. Еще в день коронации Изабелла добилась для себя годового дохода, размером не менее 20 тысяч марок (или 13 тысяч 333 фунтов стерлингов). Это феноменально отличалось в сторону увеличения от ее прежнего дохода, размером в 4 тысячи 500 фунтов стерлингов до того, как имущество королевы конфисковал режим семьи Деспенсеров. Таким образом, Изабелла обеспечила себе один из крупнейший личных доходов, которым никто и никогда в английской истории не мог похвастаться, даже покойный граф Ланкастер, чье состояние считалось невероятным. Роджер не стал следовать примеру государыни. В декабре 1326 года он получил опекунство над замком Денби и относящимися к нему землями с годовым доходом в размере 1 тысячи фунтов стерлингов, во исполнении совершенного по отношению к нему до вторжения обещания. Мортимер и Томас Уэйк вдвоем были обязаны выплатить долг в размере 1 тысячи 152 фунтов стерлингов (но так до сих пор и не погашенный) покойному Хью Деспенсеру. И если говорить о прямых материальных дарах, то на этом разговор завершался. В самом деле, интересно, насколько мало прямых пожалований получил в 1327 году Роджер. В середине февраля ему было дано право выдать одну из дочерей замуж за наследника графства Пембрук, а четыре месяца спустя Мортимер приобрел временное опекунство над землями Элеоноры де Клер, вдовы Хью Деспенсера, которое Роджер вернул молодой женщине уже в следующем году. Также он получил опекунство над наследниками семейств де Бошанов и Одли, но, из-за того, что Мортимер успел оказаться пожалованным им еще Эдвардом Вторым накануне мятежа, это было просто восстановлением принадлежащей Роджеру собственности. Прощение вельможи от 21 февраля за побег из Тауэра и возвращение его владений в Англии едва ли являлось уступкой. Оставшиеся пожалования, совершенные по отношению к Мортимеру, несли в себе исключительно административную ответственность. Например, прежние функции его дядюшки в качестве верховного судьи Уэльса, исполняемые Роджером до конца жизни, и охрана мирного существования на территории Марки (графства Марч). В других случаях, пожалования оказывались требуемы Мортимером в пользу зависящих от него людей. Например, награда жителей Ладлоу наравне с правом выкупа (налог с прибывающих в городок и отъезжающих из него, дабы местные обыватели могли восстановить стены) и разрешение Роджеру совершить маленькое земельное подношение монастырю Аконбери, где жили обе сестры Джоан. Все это не было признаками не сдерживаемого ничем стяжательства или диктаторства, ибо сводилось к единовременной сумме размером в несколько сотен фунтов стерлингов и доходу, вероятно, доходящему до половины того, что причиталось Роджеру в дни его нахождения на посту верховного судьи Ирландии. В отличии от Изабеллы, Мортимер предъявлял относительно скромные требования и использовал время для изучения границ предоставленных ему власти и полномочий.

Объяснение нежеланию Роджера немедленно приобрести значительное состояние найти довольно просто. Можно сказать, что примеры Деспенсера и Гавестона преследовали его. По сравнению с этими двоими Мортимер не стремился к внушительным пожалованиям. Роджер не стал полагаться на щедрость правительства, как Хью и Пьер. Что важнее, он и не пытался подавить своего главного соперника, Генри Ланкастера. Вместо подобного Роджер мудро позволил ему официально преобладать в Парламенте и в регентском совете. Мортимер дал стороннику ланкастерцев, Джону де Росу, оказаться назначенным управляющим королевским хозяйством. Он не препятствовал ни одному из прощений, дарованных ланкастерцам за их преступления вместо наказаний в 1322 году, исключая из данного числа историю с Робертом Холландом, в которой последовал прошениям вышеназванных ланкастерцев, дабы этого человека не прощали. Генри Ланкастеру официально разрешили принять оставшийся от покойного брата титул графа Ланкастера. Что еще значительнее, был назначен совет из двенадцати или четырнадцати магнатов и духовных лиц, где председательствовать стал Генри Ланкастер, а вовсе не Роджер. Этот совет оказался заполнен членами партии ланкастерцев, — ими являлись Генри Перси и Джон де Рос, а Томас Уэйк был не только кузеном Мортимера, но также и зятем покойного графа Ланкастера. До сих пор остается под вопросом, заседал ли Роджер когда-либо в данном совете. Единственное серьезное решение, для которого Генри Ланкастер не добился окончательного успеха, заключалось в возврате ему всех имений брата. Изабелла лично присвоила большую часть из внушительного состояния Генри Ланкастера, перешедшего к Элис, несчастной и отстраненной жене покойного Томаса Ланкастера, таким образом, удержав долю рассматриваемого свежеиспеченным графом в качестве его полноправного наследия. Особенно он приходил в ярость от того, что не получил почести и замок в Понтефракте. Столкновение между королевой и Ланкастером, вопреки намеренному на этом фоне избеганию Мортимером ссоры с графом, позволяет предположить, — приобретение Изабеллой земель совершалось совсем не с полного благословения Роджера. Создание ею личного состояния являлось единственной областью, в которой королева отказалась следовать советам возлюбленного.

Можно подумать, что Мортимер исполнял в отношениях Изабеллы и Ланкастера дипломатические функции, смиряя собственные интересы и, вероятно, пытаясь отговорить государыню от захвата слишком большого количества территорий и одновременно стараясь успокоить Генри Ланкастера. Но не позднее конца марта он уже осознал, — успокоение совершенно точно не относится к разряду долгосрочных стратегий. Новые владения Изабеллы оказались чересчур баснословны, а склонность Ланкастера к обиде — еще больше. Вдобавок к грандиозно увеличившемуся доходу королева добилась в январе пожалования в размере 20 тысяч фунтов стерлингов, предположительно, чтобы заплатить накопившиеся за морем долги (в действительности уже ею уплаченные), а до того получила сумму в размере 11 843 фунтов стерлингов вместе с казной как Хью Деспенсера, так и графа Арундела. Генри Ланкастер выразил горькое недовольство. Роджер, само собой, поддерживал Изабеллу, в качестве защитника которой совершил единственное важное, способное обезопасить и молодую женщину, и режим, установленный Мортимером от ее имени. Он забрал Эдварда Второго из цепких когтей графа Ланкастера.