Чтение онлайн

Миликей остановился.

– Ты, Борлаюшка, к меже прижимаешь меня шибко. А в полразмаха сеять я не люблю.

Борлай вскинул голову, и семена из горсти рассыпались.

– Глаза у тебя, паря, не закрыты, а идешь ты как сонный, - упрекнул Миликей.
– Мыслями, видно, куда-то далеко улетел.

– Думал о колхозе.

Борлай шагнул в сторону, разбросил семена.

– А я свою "Искру" вспомнил. Вот так же наши колхозники шагают сейчас по полосам.

Миликей бросил горсть направо, повернулся налево и бросил вторую горсть: так он захватывал целый загон.

– Ты в уме прикинь: сколько мужиков по всему-то Союзу нашему вышло на пашни, и каждый думает об урожае! А государство как? Оно, государство-то наше, без хлеба не может, ртов много, каждый хочет хлебушко есть. Для торгового дела опять же надо. И раньше сторону нашу, Россию, значит, считали хлебной, а теперь Союз наш в сто раз больше хлеба собрать должен, чтобы перед другими государствами на первое место выйти.

То, что думы их в это утро совпали, пробудило в Борлае теплые, родственные чувства к Охлупневу. Он опять пожалел, что этот человек, такой близкий, умный, хозяйственный, первый помощник, все еще не состоит в великой партии большевиков, в которую входят лучшие люди всей страны.

Он спросил:

– Ты про партию думаешь?

– А то как же!..
– Миликей Никандрович остановился и заговорил потеплевшим голосом: - Ты меня прямо за сердце взял. Вы уйдете на собрание ячейки, большие вопросы там решаете, а мне обидно. Ведь я в партизанах боевым человеком прослыл, а теперь как бы в сторонке... На себя обидно.

– Пиши заявление.

Охлупнев поблагодарил его и двинулся вперед, не чувствуя тяжести лукошка с семенами. Он шел быстрее прежнего, и шаги его были легкими; пшеницу разбрасывал весело, горсть - налево, горсть - направо; шел и улыбался ласковому солнышку, теплой весне.

У межи они повернулись и, захватив опять по загону, пошли в обратную сторону.

– Поручусь за тебя, - пообещал Борлай.

– Не ошибешься, - твердо сказал Охлупнев.
– Я верный человек: за Советскую власть через бои прошел.

К ним навстречу медленно шагал Бабинас Содонов. Он часто наклонялся, смотрел на зерна и, подражая Миликею Никандровичу, мял в руке землю.

– Нравится?
– спросил Борлай.

– Ничего. Хорошо, - сдержанно ответил тот, а сам подумал: "Может быть, назад в колхоз позовет".

Ответ приготовил:

"Под началом жить не хочется. Теперь я куда хочу, туда и поеду, никто мне не запретит, а в колхоз приду - ты на каждый день будешь мне работу давать. Ну ладно, я начну работать до хруста в спине, а другие в это время будут у очага лежать, трубочки покуривать".

Еще одна мысль назойливо пробивалась:

"А хлеба они тут соберут много! Мешков не хватит. Каждый день начнут калачи печь".

Потушив в глазах зависть, он спросил:

– Амбар не строите? Хлеб куда девать будете?

– А ты что, хочешь нам есть помогать?
– спросил Борлай, насыпая семян в лукошко.

Содонов промолчал и, медленно шагая за сеяльщиками, подумал с досадой: "Опять не позвал".

Он представил себе будущее лето. Солнце взлетало огненным глухарем все выше и выше и падало в густые леса на западе. Дни наливались жарой. Цветы на лугу повесили головы. Густая, высокая, до самой груди, золотая пшеница стояла стеной.

Содонову захотелось рвать тучные колосья, растирать на ладони и жевать твердые пахучие зерна...

Очнувшись от раздумья, он спросил с завистью:

– Молотить как думаете, ежели хлеб уродится?

– Машину обещают.

– А-а-а, машину! Хорошо!

– Будет вам, вечером потолкуете!
– крикнул Миликей, зачерпнув полное лукошко пшеницы.
– Семенам на меже лежать не след.

По соседнему загону вереницей шли лошади. За боронами, казалось, дышала благодатная земля.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

1

Посев закончен. Миликей Никандрович сидел в своей избе и, обрадованный успехами, писал письмо председателю колхоза "Искра":

"...И еще в коротких строках прописываю тебе, дорогой Евграф Герасимович, что работа в нашем колхозе кипит ключом. Целину мы в два плуга буровили. Глазам своим не поверишь - половину урочища "Солнопек" подняли и пшеничкой засеяли. Ждем всходов..."

На линованный, вырванный из тетради лист бумаги ложились широкие и корявые буквы:

"Посмотрел бы ты, как наши алтайцы до всей хлебопашеской премудрости докапываются, все узнать норовят. Любо-дорого поглядеть на них. День и ночь меня тормошат, расспрашивают обо всем. А я их всему доброму обучаю, сил своих не жалею. Поверьте слову, вам стыдно за меня не будет. Хмельного, можно сказать, в рот не беру".

Лизнув карандаш, он продолжал:

"Стосковался я тут по белым калачам. К куруту все еще не привык кислющий он. Спервоначалу жил на одном мясе, а теперь глядеть на него не могу - без хлебной крошки брюхо не принимает. Давно склонил я алтайцев к тому, чтобы печь настоящую смастерить. Сгоношили какую ни на есть. А стряпать некому. Пришлось самому за квашню взяться".

Откинув голову, Миликей Никандрович утерся рукавом.

– Фу-у, тяжелее работы!..

Потом снова навалился грудью на стол и, нажимая на карандаш, продолжал старательно выводить:

"Еще прошу тебя, товарищ председатель, дорогой Евграф Герасимович, откомандируй ты ко мне супругу мою Маланью Ивановну, а с ней пошли картошки на семена и на еду, сколько можно от нашей "Искры". Пусть Маланья возьмет с собой огородных семян - репных, огуречных и всяких разных. Поторопи ее. Нельзя время упускать, надо огород заводить. А без женских рук тут не обойтись. Да и мне нужна подмога по домашним делам: надо учить алтаек шить, мыть, стряпать. Швейную машину собираемся купить..."

К крыльцу кто-то подъехал на телеге и остановил копей. Миликей Никандрович поднял голову, прислушался.

Дверь распахнулась. Слегка приподымая подол длинной юбки, через высокий порог шагнула Маланья Ивановна. За ней шла Макрида. А дальше незнакомая Охлупневу молодая алтайка, одетая в русскую кофту и широкую юбку. Это была Яманай.

– Вот он какую берлогу себе отгрохал!
– весело рассмеялась Маланья Ивановна, осматривая жилье.
– Что же ты не поштукатурил, не побелил?

– Не успел, - улыбнулся Охлупнев, здороваясь с женой, с Макридой и алтайкой.
– Пожалуйста, гостьюшки! Проходите. Хорошо-то как, что вы приехали! Легка, Маланьюшка, на помине!