Чтение онлайн

– Сын там живет. А мне, старому человеку, там худо. Кости по огню соскучились, нос - по запаху дыма.

"Муйна, наверно, тоже соскучилась по дыму", - подумал Борлай и направился в аил, стоявший против избушки.

Брата не было дома. Он уехал на ночную охоту за куранами.

Муйна, сидя у костра, кормила грудью своего сына. Мальчик теребил темную кожу пухлыми ручонками. Анчи ползал около коленей. Отец, почувствовав прилив крови к лицу, отвернулся: ему показалось, что сынок исхудал. Муйна оторвала от груди своего ребенка, взяла Анчи и сунула ему тот же сосок. Ее сын, закинув голову, пронзительно заревел. Она шлепнула его по лбу, дернула за ручонку к себе на колени и подала ему второй сосок.

– Все выдоили и еще кричите. Покою от вас нет!

Чтобы не думать о сыне, Борлай перевел взгляд на Чечек. Девочка спала на земле, завернутая в старые шубные обрывки.

"Личико у нее налилось румянцем, как малиновая ягодка. Красивая девка вырастет, умная. На доктора бы выучить ее".

Он угостил Муйну дорогими папиросами и отдал подарки.

Лицо ее посветлело, она спросила:

– Когда совсем домой приедешь?

– Летом, - ответил Борлай, а сам подумал: "Она опять хочет спросить: "Когда женишься и детей от меня возьмешь?" А что я ей скажу?"

Он встал и направился к выходу.

– Завтра утром приходи, - пригласила Муйна.
– Муж мяса привезет. Арака маленько есть.

– Утром надо сеять.

– Чечек спрашивает про тебя: "Где отец?" А у тебя времени для нее нет... С чужими говорить ты время находишь.

– Днем приду, - пообещал Борлай, уходя из аила.

"Жениться надо, - думал он по пути к избушке Охлупнева.
– А такую женщину, которая бросила бы все старые привычки, найти нелегко. У меня скоро седой волос появится. Молодую брать не годится, а бабы в годах за старые обычаи, как за кисет с табаком, держатся. Где найти себе друга, детям - мать?"

3

Как бы ни была коротка весенняя ночь, Миликей Никандрович всегда просыпался до рассвета. Вот и сегодня он поднялся в ту раннюю пору, когда предутренняя синева начинает ослаблять ночной полумрак.

– Встаем!
– коснулся плеча Борлая, спавшего рядом.

Через минуту они уже были на улице. На дальнем болоте слаженно закричали журавли, словно хорошие музыканты враз ударили по струнам и заиграли в трубы.

Миликей Никандрович, запрокинув голову, глянул в сторону высокого хребта.

– О, паря, на горах заря начинает полыхать! Гляди-кось, как хорошо!

Прибежал Тохна и спросил:

– Коней ловить?

– Лови, в добрый час.

В первый день пахоты Охлупнев всегда чувствовал себя по-особому празднично, все делал быстро и весело, с шутками да прибаутками. А сегодня он немного тревожился. Предстояло впервые обучить людей хлебопашеству.

С рассветом они уже прибыли на место пахоты. За ними пришла большая толпа алтайцев, взбудораженных необычным делом, и Токушевы тревожно поглядывали на них.

Чтобы легче было подымать целину, в плуг впрягли шестерку. На каждом коне - по седоку. Кони не привыкли друг к другу и шарахались в стороны. Седоки первое время не могли совладать с ними. Один конь дергал вперед, второй пятился, наступая на костыли.

– Враз понукайте! Враз!
– кричал Охлупнев.
– А ну, поехали.

Взвились плети. Кони дружно рванулись и перешли на полную рысь. Перевернутый плуг подпрыгивал. Миликей бежал, задыхаясь, не успевал схватить вожжи. Борлай не хотел отстать от него. Позади двигалась толпа.

Утишка догнал председателя и начал громко:

– Зря мы землю пахать собираемся. Алтаец - скотовод. Колхоз должен скотом заниматься.

Борлай косо взглянул на него.

– Ты сам ячмень сеял и говорил, что очень выгодно.

– Так то для себя.

– А это - для колхоза и для государства.

– Больно сильными стали - для государства. Самим бы сытыми быть.

– Так думают только барсуки. А мы - из другой породы.
– Борлай говорил громко, обращаясь уже не к Бакчибаеву, а ко всем, кто вышел в долину.
– Мы делаем так, как партия учит. Кулацкий хлеб надо заменить колхозным. Колхозы получат машины. Хлеба много будет. Вот как!

Молодые алтайцы, прислушиваясь к каждому слову, шли за ним. Но сзади, подобно волне, их настигала шумная толпа встревоженных стариков. Самые бойкие и быстрые на ногу прорвались сквозь шеренгу молодых и стали дергать Борлая за рукав:

– Постой, постой!

– Не дадим так землю машиной резать. Духа надо просить.

– Камлать!

– Нельзя землю резать: она живая... Заплачет: нам худо будет.

Толпа откликнулась ревом:

– Не дадим!

– Жертву! Жертву!

– Коня горному духу!

Голос Тюхтеня громче всех:

– Пусть языки наши одеревенеют, если дадим землю резать!

Миликей крикнул ездовым, чтобы остановили лошадей, подошел к передовику и потрепал по крутой шее.

– Ну, милые, начнем помаленьку доброе дело.

Взглянул на Тохну:

– Вот так, паря, прямо езжай, пока я не окликну.
– Вернувшись к плугу, позвал Борлая: - Ну, председатель, берись за рогали, веди первую борозду.

Толпа настороженно следила за каждым движением Охлупнева. Раздавались голоса о том, что этот рыжий накличет беду, что если бы не он, то, возможно, кам был бы здесь.

Когда Миликей тряхнул светло-зеленый плуг за рогали, поставил прямо и сказал председателю: "Трогай, Борлаюшка, в добрый час!" - в толпе снова ахнули и заголосили:

– Беда придет! Беда. Живыми не бывать!

Ездовые дружно закричали. Лошади напористо дернули, и блестящая сталь глубоко врезалась в землю. Затрещал вековой дерн.

Толпа на мгновение застыла.

Миликей ногой поправлял первый пласт.

– Землица-то, матушка, крепка да жирна. Добрецкая! Только на ребро ложится. Вот этак надо.

Молодые парни вперегонки бросились поправлять длинный и ровный пласт.

Тюхтень крикнул пронзительно:

– Стонет земля! Слышите, как стонет!

Шум поплыл по долине:

– Не дадим! Не дадим!

– Гоните их из урочища!

Кони остановились. Перед ними, загораживая путь, лежал Тюхтень, скрюченные пальцы вонзил в землю, из горла вырвался хрип:

– Дух... рассердится дух... Не дам!

Рядом с ним упали три старика. Айдаш с Сенюшем схватили их за ноги и оттащили в сторону.