Чтение онлайн

Миликей Никандрович, сдвинув шапку с потного лба, уставился в глаза алтайцу.

– Ты что это, паря, меня поить выдумал? Ты коров на водопой гони, коням дай сено, - сказал по-алтайски.
– Долго в избе сидишь.

Старик рассмеялся и кивнул головой, - теперь он понял, почему ворчит и на чем настаивает русский друг. Старик вернулся в избушку, а через минуту вышел одетый и направился к скоту.

Миликей Никандрович заметил Таланкеленга, подошел к нему и, мешая русские слова с алтайскими, поздоровался:

– Дьакши. Здоровенько, говорю, живешь. Куда полетел?

– Что делаешь?
– спросил Таланкеленг после обмена приветствиями и глазами показал на подоконник.

– Избушки ставлю. Здесь живу.

– Торговать приехал?

– Нет. Помогать колхозу.

Таланкеленг улыбнулся:

"Значит, правду говорят: русские теперь помогают только таким хорошим людям, как братья Токушевы".

Охлупнев спросил:

– Тебе Борлая надо? Маленько не успел ты его застать: в город он укатил. К заместителю поезжай. Вон та изба.

Таланкеленг набивал трубку.

– Ты, поди, в колхоз проситься хочешь?
– интересовался Миликей Никандорвич.
– К нам теперь часто приезжают желающие.

Слова были незнакомые, и алтаец потряс головой. Понукнув коня, он отъехал недалеко, и оглянулся. Охлупнев спешил к новому срубу.

– Голова у меня худая стала, что ли?
– шептал Таланкеленг, и от напряженного раздумья на его лбу собрались морщины.
– Ничего не понимаю. Русский человек алтайцам избы строит, о скоте заботится, а скот не его колхозный. Раньше Сапог пугал нас: "Рыжие русские - злые". Врал, обманщик! У этого русского голос мягкий, душевный, добрый...

2

Семья Сенюша завтракала. Посредине избушки, на том месте, где в аилах тлеют дрова, стоял казан с чаем, в березовой чаше лежали куски сыра курут, похожие на дробленый камень. По левую сторону, поджав ноги, сидел хозяин, по правую - его жена. Возле стен черными кочками торчали кожаные мешки, деревянная посуда.

Гость остановился у порога. Хозяин отодвинулся, освобождая место на телячьей шкуре. Оглядевшись, Таланкеленг опустился на нее, зашебаршил кожаным кисетом.

– Как тут жить? Душно?

– Хорошо! Тепло!
– тихо молвил хозяин.
– Поживи - поглянется.

– Ладно, я себе большую избу сделаю.

– Где?

– А может быть, рядом с тобой.

Взгляды их столкнулись, один - мягкий, упрашивающий и в то же время искренне обещающий искупить былую вину, второй - острый, недоверчивый, пытающийся раскрыть истинное намерение гостя.

– Прикочую к вам.
– Голос Таланкеленга дрогнул, полился задушевный шепот: - Я пастух. Знаю, что одинокого коня волки в поле могут задрать, а табун от волков отобьется.

Сенюш видел, как щеки его налились густой краской, задрожала нижняя губа и смущенно опустились веки.

Таланкеленгу казалось, что его собеседник вспомнил о тех днях, когда в долине Голубых Ветров были разворочены бедняцкие аилы. Неужели все колхозники будут смотреть на него такими же колющими глазами?

– Борлая мне надо. Где Борлай?

Вслед за этими словами у Таланкеленга вырвались фразы, приготовленные для самого председателя и прозвучавшие как присяга:

– Волков бить пособлю. Вместе с вами Сапога бить буду. Шатыя бить.

Сенюш сухо, сквозь зубы, сказал, что Борлай в городе и вернется осенью. Таланкеленг глубоко вздохнул:

– Я поеду в город. Мне Борлая надо. Ой, как надо! Много-много говорить ему... Все говорить.
– Выколотил трубку. Спросил: - Русский что делает у вас?

– Помогать приехал, учить нас землю пахать, хлеб сеять.

– Хорошо! Сильными будете!

Попрощавшись, гость вышел из избушки.

Свежий снег, мягкий, как овечья шерсть, лег толстым слоем. Плавно опускались белые хлопья, будто наверху стригли большую отару. Таланкеленг ослабил повод - лошадь сама отыщет тропу. На рассвете он заседлает коня, бросит в сумины несколько плиток сыра, приторочит старый чайник и отправится в далекий путь. У кого бы расспросить, сколько дней ехать до города, какими долинами пролегла дорога? Лучше всех знает дорогу старик Ногон - много раз ездил туда с Сапогом, - но он угнал хозяйские табуны за хребет.

"Найду, все сам найду. Говорят: большая река мчится к морю; наверно, большая дорога - к городу".

Слева мелькали серые пятна - кусты тальника, значит, конь бежит по тропе. Сейчас справа покажется каменная плита, потом - гранитные челюсти, а за ними - река.

В ущелье, подобно дыму, клубился снег. Вдруг с обеих сторон от скал как бы откололись черные куски и двинулись навстречу, преграждая путь.

"Всадники?
– В висках застучала кровь, сердце на секунду похолодело. Почему я не взял винтовку? Почему?"

Дрожащими руками ухватился за гриву. Послушный конь вытянул голову, прижал уши и помчался, едва касаясь земли копытами. В снежном вихре промелькнули лошадиные морды, ощеренные лица... Таланкеленг по бороде узнал Сапога, хотел спрятать голову за шею коня, но в этот миг что-то упругое и тяжелое хлестнуло по лбу, оцарапало лицо и обхватило живот.

"Аркан?"

Таланкеленг натянул поводья, чтобы остановить коня, но уже было поздно: он беспомощно взмахнул руками, стукнулся позвоночником о заднюю луку седла и повалился вниз головой. Вывихнутая левая нога осталась в стремени, и конь, всхрапывая, помчал его на реку. Голова застучала о лед.

За ним тащился аркан. Плясали пламенные вихри. И вдруг все оборвалось. Холодная волна тьмы залила горы, небо...

Очнувшись, Таланкеленг едва приоткрыл глаза. Лед был не светло-голубым, как всегда, а мрачно-малиновым. Голова трещала, будто раскаленные клещи стиснули ее. Трясущейся рукой загреб снег, смял его и прижал ко лбу. По пальцам потекли красные ручьи.

"Опять вернулась болезнь", - подумал Таланкеленг, попытался подняться, но скованная болью спина не гнулась. Сквозь снегопад всадники мчались к нему. Копыта звонко цокали о лед.

Он приложил ладонь к щеке, острая боль пронзила все тело.

Распаленные кони, заметив человека, метнулись в сторону.

Мокрое лицо Сапога перекосилось.

– Ослушался меня! В колхоз ездил!
– хрипел он.
– Предать задумал. Получай расплату!..

Таланкеленг повернулся на живот, пытаясь что-то сказать, но только вскрикнул от боли и пополз в кусты. За ним тянулась широкая красная лента.

Всадники так рванули поводья, что удила врезались в мясо. Кони, запрокинув головы, топтались на месте, вставали на дыбы. На шершавых губах пена стала розовой.