Чтение онлайн

II

Несколько лет успеха в Эгейском море разожгли аппетит русского двора к дальнейшим средиземноморским приключениям. Характерной особенностью этих проектов было то, что они зарождались за пределами Средиземноморья. В 1780 году британское правительство было втянуто в войну с мятежными американскими колониями, которая становилась все более опасной из-за поддержки, которую оказывали Соединенным Штатам французы и испанцы. С 1779 по 1783 год Гибралтар вновь столкнулся с испанской блокадой и, наконец, с непрекращающимися бомбардировками, во время которых его стойко защищал губернатор Элиотт10 .10 В условиях такого давления на Британию важно было найти союзников, желательно с кораблями, и Россия стала очевидным другом. Однако дружбу нужно было купить. Британский министр Стормонт пытался склонить Екатерину к совместной атаке на Майорку, утверждая, что "выгода для России от такого расположения порта слишком очевидна, чтобы на ней останавливаться". Он настаивал, что "Петр Великий сразу же ухватился бы за эту идею" и что британское правительство не испытает ничего, кроме радости, от приобретения Майорки русскими. Стормонта беспокоили слухи о том, что враги Британии пытались склонить Россию в свой лагерь предложениями Пуэрто-Рико или Тринидада. Британцы понимали, что Средиземное море таинственным образом притягивает Россию. Русские язвительно отзывались о предложениях островов в Карибском бассейне, независимо от того, испанские они или британские. Министр Екатерины II Потемкин, глядя с высоты своего роста, сказал британскому посланнику в Санкт-Петербурге сэру Джеймсу Харрису: "Вы нас погубите, если дадите нам дальние колонии. Вы видите, что наши корабли с трудом выходят из Балтики, как же вы тогда заставите их перейти через Атлантику?" Сэр Джеймс остался при своем мнении, что "единственная уступка, которая могла бы побудить императрицу стать нашим союзником, это Минорка"; она стала бы "колонной славы императрицы". Замысел Потемкина не был рассчитан на поддержку минорки: все они должны были быть изгнаны, а остров заселен греками. Минорка должна была стать бастионом православия в западном Средиземноморье, передовым постом в борьбе России с османами.

Проблема Харриса заключалась в том, что это было просто предложение, к которому проявили интерес Потемкин и его собственное правительство; британское правительство на самом деле не санкционировало явного предложения, а русским очень нравилась возможность выступить в роли посредников в разделенной Европе. С одной стороны, Екатерина искренне желала получить Минорку, но с другой - она понимала, что Британия ожидает взамен нечто очень существенное - российскую военно-морскую поддержку. Она также знала, что Минорку будет трудно защитить от вторжений испанцев и французов. В который раз она отметила: "Я не буду поддаваться искушению". Она решила, что ее миссия заключается в установлении мира между враждующими сторонами, а не в усугублении конфликта в Атлантике и Средиземноморье. Ее практический здравый смысл восторжествовал, и ее решение оправдалось уже через год, поскольку испанцы теперь обратили свое внимание на Менорку и в феврале 1782 года вырвали остров из-под британского контроля.11 Резкий комментарий к этим обращениям к царице дал анонимный автор, возможно, Эдмунд Берк:

У Англии было достаточно времени, чтобы обдумать и осудить эту нелепую и слепую политику, под влиянием которой она привлекла со дна Ботнического залива неопределенного союзника и всегда подозреваемого друга, чтобы создать новую военно-морскую империю в Средиземноморье и на Архипелаге.12

Это было написано несколько лет спустя, когда британское правительство начало жалеть о своей прошлой поддержке России. Сейчас, в 1788 году, британское правительство размышляло, будет ли Людовик XVI заинтересован в совместной блокаде Ла-Манша, чтобы предотвратить выход русских в Средиземное море.13

Несмотря на то, что Екатерина отклонила предложение Минорки, эти переговоры и окончательное охлаждение симпатий Великобритании к русским свидетельствуют о том, что Россия завоевала для себя значительную роль в средиземноморской войне и дипломатии, которую она попытается сохранить и в дальнейшем. Аннексия Крыма в 1783 году и дальнейшее распространение российской власти на Черноморское побережье (что привело к основанию Одессы) способствовали укреплению российских амбиций в Средиземноморье, поскольку теперь царица располагала базой для торговых и военно-морских операций в направлении Дарданелл. Многое зависело от отношений с турками; в 1789 году, когда Екатерина вела войну с Возвышенной Портой, греческие корсары по лицензии русских преследовали турецкое судоходство в Адриатике и Эгейском море. Их охотно поддерживала Венеция, совершавшая последние акты неповиновения в качестве независимой республики: греческому капитану Кацонесу было разрешено использовать венецианский Корфу в качестве своей базы, что заставило русских задуматься об острове как о возможном плацдарме в Средиземном море. Кацонес усложнил жизнь туркам: он захватил крепость Герцег-Нови в Которском заливе и совершал набеги вплоть до Кипра. К 1789 году три "недисциплинированные, во многом неорганизованные и полупиратские эскадры" под российским флагом стали настоящим раздражителем для османов.14 Их набеги наглядно продемонстрировали нестабильность Средиземноморья.

Способ обеспечить стабильность был очевиден: по крайней мере в краткосрочной перспективе мирные договоры разрешали разногласия по поводу территорий и обеспечивали торговым судам безопасный проход. Так, после подписания мира с турками в 1792 году российская торговля в Средиземноморье начала расширяться, отчасти благодаря удачному расположению Одессы - она была практически свободна ото льда и имела хороший доступ к открытым пространствам Украины и южной Польши. В год своего официального основания, 1796, Одесса уже принимала сорок девять турецких, тридцать четыре русских и три австрийских корабля, а также привлекала переселенцев из Греции, Албании и южных славянских земель. Купцы прибывали из Корфу, Неаполя, Генуи и Триполи. Заглядывая в будущее, можно сказать, что к 1802-3 годам Одесса импортировала огромное количество оливкового масла, вина, сухофруктов и шерсти из Греции, Италии и Испании, в основном на греческих и итальянских судах под турецкими, российскими и австрийскими флагами; в то же время российские черноморские порты экспортировали зерна почти в два раза больше, чем импортировали (в 1805 году экспорт зерна составил 5 700 000 рублей).15 Все эти коммерческие успехи были невозможны без свободного прохода через Босфор и Дарданеллы, который мог быть гарантирован только договором Турции с Россией или, что более зловеще, победой России над османами, которая отвоевала бы Константинополь у турок и вернула его православным хозяевам.

В год основания Одессы Екатерину сменил ее сын Павел, чьи амбиции легко превзошли амбиции его матери, ведь она была достаточно умна, чтобы понимать пределы российского могущества. В 1782 году он уже побывал в Средиземноморье, условно инкогнито, как "граф Северный", в грандиозном турне, охватившем Неаполь, Венецию и Геную, и его впечатления пробудили в нем интерес к созданию русского плацдарма в этом регионе16.16 За свое короткое пятилетнее правление он еще раз продвинул Россию в сердце Средиземноморья. Русские по-прежнему искали островную базу в Средиземноморье, но внимание царя Павла переместилось с Минорки на восток и сосредоточилось на Мальте. Однако, как и прежде, причиной русского вмешательства были обстоятельства, далекие от Средиземноморья, и первоначальный интерес Павла был связан не с островом, а с его рыцарями. Связи между мальтийскими рыцарями и Россией насчитывали много лет. В 1697 году Петр I отправил на остров своего генерала Бориса Череметова, чтобы предложить совместную кампанию против османов. Русские корабли должны были сразиться с турецким флотом в Черном море, а небольшой, но мощный мальтийский флот - атаковать турок в Эгейском море. Великий магистр не желал бросать вызов еще малоизвестной Российской империи, которая, в конце концов, оставалась бастионом православного христианства. Тем не менее, Череметов произвел на рыцарей большое впечатление своей слезной преданностью реликвии руки Иоанна Крестителя, принесенной в великолепную Конвентуальную церковь в Валлетте во время службы на Пятидесятницу, на которой, к большому восхищению рыцарей, присутствовал этот гость из другого христианского мира.17

При Екатерине также возникли вопросы между рыцарями и русским двором. Они возникли из-за сложного наследства польского дворянина, в результате которого в контролируемых Россией районах Польши был основан приорство госпитальеров.18 Екатерина вообразила, что может использовать рыцарей против своих противников в Польше, и в 1769 году приняла при своем дворе старого знакомого, итальянского рыцаря Мальты Микеле Сагромозо, зная, что он привез послания от Великого магистра и от папы, который, естественно, был заинтересован в создании католических институтов в Российской империи. Однако религиозные вопросы вмешались, когда Екатерина отправила на Мальту в качестве своего агента сомнительного итальянского ставленника, бурлескного маркиза Кавалькабо. Все начиналось не очень хорошо: рыцари возражали против присутствия поверенного в делах, назначенного некатолической державой, а Кавалькабо был ненадежной фигурой, которую подозревали в сговоре с сильной профранцузской партией среди рыцарей. Ведь многие рыцари были французами, а Мальтийский орден владел огромными поместьями во Франции.19 Целью Кавалькабо было получить доступ к Мальте для русского флота, который на данном этапе все еще бродил по восточному Средиземноморью. К 1775 году разочарованный имперский агент затеял интригу с древней мальтийской знатью, которую рыцари уже давно оттеснили на задворки, в тщетной надежде, что она поднимет восстание против своих тиранических хозяев и передаст свой остров императрице Екатерине. Рыцарей все больше раздражало странное поведение агента Екатерины. Они совершили налет на его дом во Флориане, пригороде Валлетты, и обнаружили, что он полон оружия. Кавалькабо выгнали, и он провел свои последние дни в позоре, живя во Франции в страхе перед арестом за мошенничество.20

Сближение царя Павла с мальтийскими рыцарями не было, таким образом, полной неожиданностью.21 Павел изучал историю рыцарей еще в юности и романтически воспринимал орден как потенциальный оплот против революции: здесь были дворяне чистой крови, объединенные общим христианским рвением, преодолевающие мелкие разногласия между европейскими государствами его времени. Его не беспокоила католическая принадлежность ордена, и он никогда не сомневался, что, будучи величайшим православным князем, сможет тесно сотрудничать с орденом.22 Он представлял себе, что мальтийские рыцари смогут поддержать его на двух фронтах: польско-русский приорство будет вкладывать деньги и рабочую силу в борьбу с турками на материковой части Восточной Европы, а рыцари, базирующиеся на Мальте, вместе с русскими эскадрами будут теснить турок в Средиземноморье. Вскоре на старых византийских землях будет восстановлено православное правление. На пути к этой грандиозной мечте было одно непреодолимое препятствие. Имя этому препятствию - Наполеон Бонапарт.

III

Революционная война и последовавшие за ней наполеоновские войны затронули все Средиземноморье. В 1793 году, вскоре после того, как революционное правительство объявило войну Великобритании, на мгновение показалось, что британский флот сможет помешать французскому флоту использовать воды Средиземного моря. По мере усиления войны между Францией и ее соседями, сопровождавшейся безжалостным подавлением тех, кто выступал против якобинских радикалов, во французских провинциях вспыхивали восстания. Жители Тулона изгнали якобинцев из власти и обратились к англичанам с просьбой спасти их город от революционных армий, наступавших на юг. Беженцы хлынули в город, а припасов не хватало. К счастью, британские корабли под командованием лорда Худа уже взяли Тулон в блокаду, что только усугубило нехватку товаров в Тулоне. 23 августа Худ согласился взять на себя управление Тулоном, если жители признают наследника престола королем Людовиком XVII. Горожане с трудом проглотили это предложение и согласились, поскольку страх перед якобинцами компенсировал отсутствие энтузиазма по отношению к монархии. В результате оккупации около половины французского флота перешло под контроль британцев. Но Худ был плохо обеспечен сухопутными войсками, и когда революционная армия под командованием Наполеона Бонапарта захватила форт в устье входа в гавань, известный как "Пти-Гибралтар" (17 декабря 1793 года), Худ понял, что положение британцев несостоятельно. Отступая, британцы уничтожили девять французских линейных кораблей, а также три фрегата и взорвали запасы древесины, от которых зависело будущее французского флота. Кроме того, они отбуксировали еще двенадцать кораблей, которые перешли в состав британского и испанского флотов.23

Это был один из самых сильных ударов по французскому флоту за все время войны с Францией, по крайней мере, не менее серьезный, чем разрушения, нанесенные при Трафальгаре. И все же потеря Тулона создала гору проблем для британцев. Каждый британский командующий в Средиземноморье навязчиво следил за Тулоном, пока Наполеон был активен.24 Британским командирам пришлось придумывать новые способы противостояния французскому флоту. Одним из решений было возвращение Минорки, которая в 1798 году была вновь занята в качестве передовой позиции вблизи южной Франции. Однако до этого появилась еще одна заманчивая возможность. В 1768 году французская корона отвоевала Корсику у генуэзцев, которые в любом случае потеряли контроль над островом в пользу националистических сил, возглавляемых красноречивым и вдохновляющим Паскуале Паоли. А затем, перед тем как Франция объявила войну Великобритании, в Ливорно распространились сообщения о том, что революционное правительство не заинтересовано в Корсике и что остров выставлен на продажу. Русские, по слухам, были не прочь профинансировать предложение генуэзского правительства о выкупе Корсики, рассматривая ее как потенциальную военно-морскую базу в западном Средиземноморье.25 Эти слухи стимулировали британский интерес к Корсике, который возрос после того, как Великобритания оказалась в состоянии войны с Францией.

Пока Тулон находился в руках англичан, Паскуале Паоли все больше и больше увлекался идеей корсиканского союза с Британией. Он понимал значение потери Тулона англичанами, отмечая: "Взятие Тулона - это удача; оно обязывает англичан освободить нас". Что Паоли переоценил, так это полезность Корсики. Этот остров не фигурировал в этой книге так часто, как Сардиния, Майорка, Крит или Кипр, просто потому, что он предлагал меньше возможностей для транссредиземноморского судоходства и меньше собственных товаров, чем другие острова. В Балагне, северной области, которая эксплуатировалась с тех пор, как попала под власть пизанцев в XII веке, имелось немного зерна, но это было общество, обращенное внутрь, изолированное, консервативное, чьи внутренние районы были труднодоступны. Поэтому неудивительно, что генуэзцы в конце концов отказались от попыток удержать остров.26 Однако англичане стали считать, что Корсика обладает неиспользованным потенциалом в качестве военно-морской базы. Аяччо мог бы со временем стать портом, способным соперничать с Ливорно, а Корсика - "империумом, который мог бы контролировать все рынки Средиземноморья и Леванта". В 1794 году Сен-Флоран в Баланье был взят штурмом англичанами, и через несколько недель корсиканский парламент проголосовал за союз с Великобританией; остров должен был стать самоуправляемым сообществом под суверенной властью короля Георга III. Корсиканцы получили собственный флаг с головой мавра рядом с королевским гербом, а также девиз: Amici e non di ventura, "Друзья и не случайности".27