Чтение онлайн

Власть над землями в Северной Италии привела императора Габсбургов к конфликту с силами, стремившимися объединить полуостров под властью Савойского дома. Союз между Пруссией и Итальянским королевством угрожал австрийскому контролю над Венецией и северо-восточной Италией. Когда австрийский и итальянский флоты встретились у хорватского побережья в Лиссе, австрийский флот оказался в меньшинстве - итальянцы располагали двенадцатью железными пароходами, в то время как австрийцы мобилизовали только семь. Количество небронированных пароходов у итальянской стороны также было несколько больше. С другой стороны, итальянцы явно мало задумывались о том, в какой форме им придется действовать. Схватка между броненосцами была в новинку, и австрийцы решили, что правильной тактикой (возвращаясь к классической античности) будет таран противника. Хотя это не принесло пользы их кораблям, австрийцам все же удалось потопить два итальянских броненосца. Австрийский командующий признал: "Все это было хаосом... Просто чудо, что мы не потеряли ни одного корабля". Вопреки всему австрийцы победили.26 Победа не обеспечила им Венецию, которую они уступили итальянскому королевству, но она помешала Италии получить контроль над далматинским побережьем (откуда происходило множество "австрийских" моряков).27 В любом случае, потеря Венеции после Лиссы только усилила значение Триеста как ворот империи Габсбургов в Средиземноморье.

Триест процветал под властью Габсбургов. За тридцать лет до открытия Суэцкого канала американский дипломат в Вене в восторженных выражениях докладывал государственному секретарю в Вашингтоне:

Сам Триест - красивый и по большей части новый город, и, как обычно бывает в новых городах, здесь царит оживление и бизнес. Его гавань превосходна и имеет достаточную глубину для почти любого судна. В ней проживает 50 000 человек, которые в основном заняты в торговле, которая, как говорят, является прибыльной и быстро развивается. Его импорт составляет 50 миллионов флоринов [более 100 000 000 долларов], а экспорт - 40 миллионов.28

Триест столкнулся со многими проблемами: качество товаров, поступавших из внутренних областей Габсбургов вокруг Вены и Праги, было не слишком высоким, что затрудняло Триесту продажу австрийских товаров в Средиземноморье, а доступ к центральным районам Австрии преграждали Альпы. С другой стороны, Триест был свободным портом и мог пользоваться щедрыми освобождениями от стандартных торговых налогов. Уже в 1717 году город получил привилегии от императора Австрии Карла VI, а за этим стояла еще более давняя традиция торговли в пределах Адриатики - в 1518 году Карл V предоставил триестским купцам особые права в Южной Италии. В эти века Триест был еще очень мал и сильно уступал Венеции, из-под политической опеки которой он вырвался в XIV веке. Потребовалось гораздо больше времени, чтобы избавиться от экономического господства Венеции: в конце XVIII века венецианские купцы переправляли товары через Триест, пользуясь его статусом свободного порта. Дополнительные привилегии, а также кодексы морского права были получены в конце XVIII века при императрице Марии Терезии, и Триест смог еще больше использовать свое положение, когда Венеция потеряла свою независимость в 1797 году: в 1805 году в Триесте было зарегистрировано 537 судов, подавляющее большинство которых принадлежало венецианцам.29

Была у Триеста и другая отличительная сторона. Зная об успехе Ливорно, Карл VI создал анклав, в котором могли селиться и процветать предприниматели всех вероисповеданий. После того как в 1780-х годах Иосиф II провозгласил свои эдикты о веротерпимости, евреям и другим этническим группам была гарантирована безопасность.30 Триестское гетто, прижавшееся к склону холма под замком, было упразднено в 1785 году. Один еврейский писатель, Элиа Морпурго, который также был производителем шелка, восхвалял Марию Терезу как "женщину доблести", описанную в Книге притч, поскольку она обеспечила процветание торговли в интересах своих подданных: "открытые порты, дороги стали короткими, удобными и легкими, флаг на море уважаем и надежен". Среди других религиозных групп в Триесте были армяне, греческие православные, лютеране, кальвинисты, сербские православные. Каждая группа была организована как nazione, которая должна была думать о благополучии города, прежде чем принимать новых поселенцев, которые должны были быть экономически полезными, а не бродягами. За религиозными ярлыками скрывалось множество этнических групп, в первую очередь словенцы и хорваты, проживавшие поблизости, а также немецкие, голландские, английские, албанские и турецкие мигранты и приезжие - гуаццабулья, или беспорядочная смесь народов и языков, хотя в общественной жизни преобладали итальянский и немецкий языки.31

Город Итало-Свево особенно известен своей еврейской общиной, которая к 1830-м годам была хорошо интегрирована в местное общество, сохранив при этом собственные школы и институты. Раввины стали проявлять повышенную заботу о соблюдении религиозных норм, будь то нарушение субботы или небрежное отношение к еврейским диетическим законам.32 Еврейское население значительно выросло: с чуть более 100 человек в 1735 году, когда в городе проживало менее 4 000 человек, до 2 400 в 1818 году, когда в Триесте насчитывалось более 33 000 жителей. Более свободные от ограничений, чем в других местах габсбургских владений, евреи Триеста играли значительную роль в экономическом развитии города. К ним обращались как теоретики, так и практики - Г. В. Болаффио написал книгу об обмене валюты, Самуэль Виталь - о страховании, а в более поздние десятилетия евреи Триестино сыграли заметную роль в развитии изучения бухгалтерского учета, экономики и торгового права. Евреи также принимали активное участие в работе Борсы, или Фондовой биржи, и участвовали в создании австрийского Ллойда: среди основателей были евреи Родригес да Коста и Коэн, грек Апостопуло, славянин Вучетич, рейнландец Брюк и лигуриец Сарторио, причем двое последних настолько понравились монархии, что их облагодетельствовали.33 Такое смешение народов давало и культурный стимул. К концу века Триест славился своими литературными кафе, начиная с Caffe degli Specchi, "зеркала", основанного в 1837 году, а в интеллектуальной и политической жизни конца XIX века доминировал вопрос о принадлежности Триеста к Италии или Австрии, не считая присутствия в городе все более самосознательного словенского населения.34

Если смотреть на Триест из Вены, города, где в разной степени напряженности уживались многие народы, он казался идеальными воротами на Восток. В течение тридцати лет после 1830 года наблюдалось постепенное расширение бизнеса через его порт: тоннаж импорта увеличился более чем в два раза, а количество пароходов стало расти за счет парусных судов, показывая, что пароходы постепенно находили место для товаров. Если в 1852 году почти 80 процентов товаров прибывало на парусных судах, то к 1857 году - только две трети. Основным торговым партнером Триеста была Османская империя, на которую в 1860-х годах приходилось около трети экспорта, но Соединенные Штаты, Бразилия, Египет, Англия и Греция поддерживали регулярные контакты с Триестом; его судоходство занимало третье место после Великобритании и Франции в Александрийской торговле, опережая Турцию и Италию, и этот бизнес не ослабевал в конце девятнадцатого века. Ассортимент товаров также впечатляет, хотя большинство из них просто переправлялись в Вену и габсбургские земли: кофе, чай и какао, большое количество перца, риса и хлопка.35 С момента открытия канала до 1899 года количество перевозимых товаров увеличилось почти в четыре раза.36

История Триеста и австрийского Ллойда показывает возможности и разочарования тех, кто стремился использовать новые условия в Средиземноморье в XIX веке. Средиземноморская навигация изменилась до неузнаваемости: Великое море теперь было проходом в Индийский океан, и этот переход был совершенно иным, чем в прошлые времена; информация передавалась туда и обратно по мере развития почтовых сетей; существовала большая степень мира и безопасности, чем когда-либо со времен расцвета Римской империи. И все же в Средиземноморье господствовали не австрийцы, не турки и даже не французы, а имперская Британия.

Греческий и негреческий, 1830-1920 гг.

I

Важной особенностью Пятого Средиземноморья стало открытие Первого Средиземноморья и повторное открытие Второго. Греческий мир стал включать в себя героев бронзового века, ездивших на колесницах, описанных Гомером, а римский мир, как выяснилось, имел глубокие корни среди малоизвестных этрусков. Таким образом, в XIX и начале XX века были открыты совершенно новые перспективы для истории Средиземноморья. Первым толчком к этому послужил рост интереса к Древнему Египту, о котором говорилось в предыдущей главе, хотя он был тесно связан и с традиционными библейскими исследованиями. В XVIII веке Гранд-тур познакомил состоятельных путешественников из Северной Европы с классическими останками в Риме и на Сицилии, и англичане увидели в этом привлекательную альтернативу времени, проведенному в Оксфорде или Кембридже, где те, кто уделял хоть какое-то внимание своей учебе, скорее всего, были погружены в древние тексты, чем в древние предметы.1 С другой стороны, эстетическое восприятие античных произведений искусства возобновилось в конце XVIII века, когда немецкий историк искусства Винкельман начал прививать любовь к формам греческого искусства, утверждая, что греки посвятили себя изображению красоты (чего не смогли сделать римляне). Его "История искусства в античности" была опубликована на немецком языке в 1764 году, а вскоре после этого - на французском, и имела огромное влияние.

В последующие несколько десятилетий открытия в Помпеях и Геркулануме, в которых принимал активное участие рогоносец Нельсона сэр Уильям Гамильтон, а затем в Этрурии, еще больше расширили интерес Северной Европы к античному искусству, обеспечив дизайнеров интерьеров богатыми образцами, а коллекционеров огромным количеством награбленного - "этрусские вазы", почти все на самом деле греческие, были вывезены из Италии, когда начали вскрывать этрусские гробницы. В Греции необходимо было получить согласие османских чиновников на раскопки и вывоз найденного; самый известный случай, когда в начале XIX века были вывезены мраморные скульптуры Парфенона, сменился другими приобретениями для северных музеев: Пергамский алтарь был отправлен в Берлин, облицовка сокровищницы Атрея из Микен - в Британский музей и так далее. Выживание такого количества скульптур обнаженных мужчин и женщин вызвало эстетические и, что неудивительно, эротические страсти. Стало возможным посещать древние места Средиземноморья по доверенности, бродя по великим музеям Англии, Франции и Германии, где античные коллекции были пропитаны принципами Винкельмана: чтобы понять классическое искусство, необходимо оценить его красоту.2 Средиземноморский мир также был импортирован в Северную Европу через воображаемые реконструкции классического прошлого, нарисованные такими художниками, как Лоренс Альма-Тадема и Дж. У. Уотерхаус в Англии. Почти фотографическое внимание Альма-Тадемы к тщательно проработанным деталям сделало его чрезвычайно популярным, как и, несомненно, включение обнаженных молодых женщин в некоторые из его полотен.3

Не считалось важным ступать по земле древней Эллады. Легенды о Трое были мифами о несуществующих богах и героях, но романтические представления о Греции и греках набирали силу по мере того, как греки освобождались от османского владычества. Самым известным выразителем этого романтического взгляда был лорд Байрон, который умер от лихорадки в 1824 году в Греции во время кампании против турок. В полной мере он познакомился с классическим прошлым десятилетием ранее, когда совершал гранд-тур, охвативший большую часть северного Средиземноморья - Италию, Албанию, Грецию. Однако трудно утверждать, что его интерес к Греции был продиктован глубокой привязанностью к ее классическому прошлому, а не романтической верой в свободу. Действительно, британцы могли быть совсем неромантичными в отношении Греции. В 1848-1850 годах лорд Пальмерстон, выступавший за независимость Греции, обрушил свой гнев на греческое правительство после того, как оно не выплатило компенсацию гибралтарскому еврею дону Пасифико за ущерб, нанесенный его имуществу бунтующей толпой. Королевский флот блокировал Афины, пока греки не сдались, к ярости французов и русских, которые вместе с Великобританией были согарантами греческой независимости. Но Пальмерстон знал, как лучше поступить, и обратился к классикам с убедительной просьбой выступить против, а не за поведение греков:

Как римлянин в былые времена считал себя свободным от оскорблений, когда мог сказать: civis Romanus sum, так и британский подданный, в какой бы стране он ни находился, должен быть уверен, что бдительное око и сильная рука Англии защитят его от несправедливости и зла.

Можно предположить, что в греческой любви к свободе сохранилось что-то от духа древней Эллады, но в греках начала XIX века нелегко было разглядеть потомков Перикла и Платона. А если нужны были настоящие римляне, то достаточно было обратиться к британцам.