Чтение онлайн

При Александре, как и при его предшественниках, интерес России к Средиземноморью был тесно связан с ее симпатией к православным славянам, над которыми царь стремился распространить свою защиту. Именно по этой причине русские отправили корабли в Которский залив, который открывал доступ к горному православному княжеству Черногория - региону, который турки так и не удосужились полностью подчинить своей власти. Важность Черногории для русских была идеологической, а не практической, хотя в Которе, по слухам, находилось 400 торговых судов, хотя в их число наверняка входили и те, что были не больше ялика.52 Религиозный вопрос также вышел на первый план в отношениях России с Дубровником. Опасаясь сербов, рагузаны традиционно не поощряли православную церковь в своих узких владениях, а в 1803 году сенат даже закрыл часовню российского консульства. К марту 1806 года французская армия продвигалась вдоль далматинского побережья, и рагузанское правительство неохотно согласилось позволить русским солдатам занять оборону Дубровника, если и когда французы прибудут. Но в конце мая, когда французы вступили на территорию Рагузы, сенат решил, что французские католики предпочтительнее русских православных, что вызвало борьбу между французскими и русскими войсками, которым помогали черногорские славяне. Хотя русским удалось на некоторое время распространить свое влияние на побережье Далмации, Дубровник оставался французской базой, и в 1808 году его республиканское правительство пошло по пути Венецианской республики, почти не издавая хрипов. Представитель французского командующего Мармона заявил: "Милорды, республика Рагуза и ее правительство распущены, и установлена новая администрация". Дубровник перешел под власть сначала наполеоновской Италии, а затем новой провинции Иллирия. Мармон был награжден романским титулом герцога де Рагуза.53 Крах был не только политическим, поскольку, хотя в 1806 году в Дубровнике было 277 парусных кораблей, в 1810 году в эксплуатации оставалось только сорок девять.54 Республика оказалась втянута в войны, которые не могли служить ее интересам. Угасание могущества Османской империи оставило рагузанцев без традиционной турецкой гарантии нейтралитета и безопасности; попытки заручиться турецкой поддержкой оказались бесплодными, поскольку на данном этапе Османы в значительной степени подчинялись французам.55 Это был бесславный конец республики, которая оптимистично провозгласила своим девизом LIBERTAS.

Это также стало началом конца русской интервенции в Средиземноморье. Русским по-прежнему было трудно контролировать операции вдали от Санкт-Петербурга. Операции были осложнены крахом русско-турецкой антанты в конце 1806 года после глубоких разногласий с турками по поводу дел в Валахии (современная Румыния). Русские и турки были удивлены, обнаружив, что находятся в состоянии войны. С опаской Великобритания оказала некоторую поддержку русским, но именно русский флот в конце июня - начале июля 1807 года провел одно из величайших морских сражений Наполеоновских войн у горы Афон, надеясь прорвать устье Дарданелл.56 На бумаге это была победа России, но в действительности турецкий флот все еще мог блокировать Дарданеллы, и царь в любом случае имел более чем достаточно. Прибыльная торговля из Черного моря в Средиземное иссякла во время конфликта; после неудач в Европе царь заключил мир с Наполеоном в Тильзите в 1807 году и отказался от своих средиземноморских амбиций. Он также отказался от своего флота в Средиземном море. Русские корабли просто застряли там. Те, что пытались бежать в Атлантику, были легко захвачены англичанами. Несколько кораблей направились в Триест, Венецию и Корфу, но там их ничего не ждало, и они были сданы, брошены или даже списаны; другие добрались до Тулона и присоединились к французскому флоту: Наполеон надеялся, что одним из преимуществ мира с Россией станет приобретение ее флота. Французские офицеры помчались на Корфу, чтобы поднять там французский флаг вместо русского.57 Средиземноморская интервенция стоила России огромных денег и в итоге не принесла ей никаких постоянных преимуществ.

Дейсы, беи и башавы, 1800-1830 гг.

I

Трафальгарская битва открыла Средиземное море для британского судоходства, но Великобритания еще не получила неоспоримого господства над морскими путями. Ожесточенная борьба за контроль над Сицилией и южной Италией между Британией, выступавшей в поддержку короля Неаполя Фердинанда, и наполеоновскими войсками, действовавшими в поддержку маршала Мюрата, который пытался узурпировать неаполитанский трон, достигла кульминации в июле 1806 года в битве при Майде (британская победа, глубоко в Калабрии).1 Майда показала, что Наполеон поступил глупо, позволив зажать столько войск в жалких условиях вдали от тех районов северной и центральной Италии, которые он больше всего хотел контролировать. Прежние мечты об использовании Таранто в качестве базы для контроля над южной Италией и выходом к Адриатическому и Ионическому морям испарились.2 Однако британский флот был гораздо более растянут, чем можно предположить из истории его побед. Британцам нужно было держать открытым канал связи, соединяющий Мальту с Триестом, ведь Триест стал важным источником поставок из Австрийской империи теперь, когда пути через Германию были перекрыты наполеоновскими войсками.3 К тому же к 1808 году французы, похоже, начали возвращать себе контроль над Средиземноморьем; они восстановили свой флот в Тулоне и опасались морского нападения на Неаполь и Сицилию.

Британское правительство сомневалось, есть ли смысл продолжать войну в Средиземноморье. В дело вмешались и другие проблемы: французы пытались установить контроль над Испанией, а с началом Пенинсульской войны внимание переключилось на сложнейшие сухопутные кампании в Иберии. Насколько сложными были условия, можно судить по численности британского флота, у которого было много других обязанностей вблизи Англии, в Карибском бассейне и других местах. 8 марта 1808 года под командованием адмирала Коллингвуда, способного преемника Нельсона, находилось пятнадцать линейных кораблей: один в Сиракузах, один в Мессине и один у Корфу; двенадцать стояли на страже в Кадисе. Эти крупные военные корабли поддерживались тридцатью восемью фрегатами, шлюпами, бригами и бомбардирскими судами в Средиземном море, большинство из которых осуществляли патрулирование и разведку вплоть до Турции и Адриатики. На более ранних этапах Наполеоновских войн военно-морская мощь Великобритании была еще меньше: одиннадцать линейных кораблей в июле 1803 года, десять - в июле 1805 года.4 По сравнению с огромными военными флотами античности или Лепанто, флоты соперничающих государств в начале XIX века кажутся незначительными. С другой стороны, британские корабли явно превосходили французские и испанские, особенно в огневой мощи.5 Британскому правительству постоянно приходилось выбирать, где сосредоточить военно-морские ресурсы, и все же эти решения принимались на большом удалении во времени и пространстве от флотов в Средиземноморье: предложения о блокаде Тосканы, Неаполя и Дубровника уводили его рассуждения в область фантастики.6

Британцам нужны были союзники. Амбиции России были полезны в плане оказания военно-морской помощи. В 1809 году британцы попытались привлечь на свою сторону албанского военачальника Али-пашу, надеясь, что он захватит для них Ионические острова. Они также пытались заручиться поддержкой греческих повстанцев против османов, которые, однако, были инстинктивно враждебны Али-паше. Кроме того, британское правительство опасалось, что чрезмерные волнения в западных землях Османской империи ослабят турок настолько, что их империя распадется. Они не хотели, чтобы это произошло именно сейчас, во время войны с Наполеоном, от которой зависело само выживание Соединенного Королевства. В Средиземноморье единственным выходом из этой ситуации была оккупация Ионических островов и передача Септинской республики под защиту Великобритании. Адмирал Коллингвуд высадился на берег с 2000 человек, одного прибытия которых на Ионические острова было достаточно, чтобы напугать французов и заставить их капитулировать. Граф Стадион, австрийский министр, считал, что теперь Британия стала "хозяином Адриатики".7

К концу Наполеоновских войн Великобритания получила призы - Мальту, Корфу, Сицилию. Сицилия стала британским протекторатом на последних этапах Наполеоновских войн, в период с 1806 по 1815 год. Король Фердинанд возмущался своей зависимостью от британской помощи, но англичане продолжали удерживать Сицилию: им требовались там военно-морские базы, и они должны были получать необходимые припасы для своего флота.8 Благодаря британскому присутствию на острове Мюрат не решился на вторжение в 1810 году, хотя Наполеон приказал ему сделать это, и даже несмотря на то, что он совершил марш до Мессинского пролива.9 Британцы понимали необходимость постоянного присутствия в Средиземноморье, чтобы сдерживать французов и особенно не допустить их в Египет и к путям, ведущим в Индию. Несмотря на общий спад средиземноморской торговли, коммерческий менталитет также действовал, и рынки Средиземноморья стали бы еще более привлекательными, если бы Британия имела к ним беспрепятственный доступ. Наполеоновские войны принесли и другие драматические изменения. Уничтожение Наполеоном Венецианской республики в 1797 году не вызвало большого траура в остальной Европе; рагузанцы также не смогли убедить кого-либо восстановить свои привилегии после поражения Бонапарта. Старые торговые державы Средиземноморья исчезли с карты.

II

Угасание венецианской и рагузанской торговли открыло возможности для кораблей других, не средиземноморских, государств. Торговля могла сократиться, но коммерческие возможности оставались. Сицилия, правда, утратила свое вековое положение великой житницы, обслуживающей потребности всего Средиземноморья. В XVIII веке население острова выросло примерно наполовину, но большая часть этого роста была сосредоточена в городах, в первую очередь в Палермо. Тем временем производство зерна падало, отчасти из-за неспособности максимизировать производство, а отчасти из-за того, что земля выходила из оборота. В XVII веке сицилийцы экспортировали до 40 000 тонн зерна в год, но климатические условия ухудшились; более влажный климат того времени, которое называют "малым ледниковым периодом", был лишь одним из факторов, поскольку средиземноморские производители столкнулись с конкуренцией со стороны Балтики и других регионов.10 В XIX веке британские предприниматели, такие как Вудхаус и Уитакер, поощряли выращивание винограда на западе Сицилии для производства тяжелых вин Марсала. Оставались товары, которые легче всего было приобрести в Средиземноморье: кораллы из Сардинии и Северной Африки, сухофрукты из Греции и Турции, кофе, экспортируемый через Османскую империю. Датчане, норвежцы и шведы, разжиревшие от доходов северной торговли, появились у берегов Северной Африки, в барбарийских "регентствах" (так их называли потому, что их правители, известные как дейи, беи и башавы, или паши, номинально являлись наместниками османского султана). С 1769 года датчане поставляли "подарки" алжирскому дею в обмен на защиту их судоходства, но периодически деи решали, что им нужны более крупные пожертвования, которые он получал, преследуя скандинавские суда, и примерно в 1800 году эти требования поставили алжирцев и датчан на грань войны. Тем временем тунисский бей почувствовал себя настолько оскорбленным низким качеством их подарков, что в мае 1800 года захватил несколько датских кораблей, а в следующем месяце послал нескольких человек срубить флагшток датского консульства, положив начало короткой войне, в которой датчане, а вскоре и шведы, оказались в значительной степени на его милости.11

Эти проблемы решались с помощью дипломатии. Беям и деям нужны были подарки, которые поддерживали их финансы на плаву. Их политика, как сообщили Конгрессу Соединенных Штатов, заключалась в том, чтобы соблазнить каждое государство в водах Средиземного моря новыми торговыми договорами, а затем "как можно чаще разрывать дружбу с каждым государством".12 Слишком большое количество соглашений с европейскими державами лишало барбарийские государства возможности захватывать товары и пленников с иностранных кораблей. Пленников можно было выкупить, но их также можно было использовать в качестве дипломатических пешек, чтобы получить подарки; а пока они находились в грязных условиях в барбарийских тюрьмах, их можно было использовать в качестве бесплатной рабочей силы (хотя с офицерами обычно обращались гораздо лучше). По ночам рати приковывали цепями к полу, а в Триполи они получали суточное довольствие, состоявшее из бисквита из ячменя и бобов, полного нечистот, немного козьего мяса, масла и воды. На строительстве стен Триполи невольников заставляли работать с голой головой под жарким солнцем, ругали "христианскими псами" и били плетьми13.13 Североафриканские правители, конечно, знали, что христианские государства пойдут на многое, чтобы добиться свободы этих мужчин и женщин, которых продолжали отбирать на берегах Сардинии, Сицилии и Балеарских островов.

Появилось новое государство, чьи корабли предоставляли новые возможности для барбарийского вымогательства: Соединенные Штаты Америки. Американский конфликт с Триполи стал первой войной зарождающегося союза против иностранной державы и привел к созданию американского флота.14 Американские писатели представляли жителей Северной Африки как нецивилизованных "варваров", что было легко сделать, когда Магриб обычно называли "Барбарией".15 Отчеты, отправленные американскими консулами в Тунис и другие страны, подтверждали мнение о том, что беи, дейи и башау были бесконтрольными тиранами, об отношении которых к искусству управления можно было судить по обезглавливанию и отсечению конечностей, свидетелями которых были американские посланники. Джордж Вашингтон высказал свое мнение о барбарийских корсарах в письме, отправленном Лафайету в 1786 году:

В столь просвещенный, столь либеральный век как возможно, чтобы великие морские державы Европы подчинялись выплате ежегодной дани маленьким пиратским государствам Барбарии? Если бы у нас был флот, способный перевоспитать этих врагов человечества или сокрушить их до полного исчезновения".16

Он не смог предугадать, что вскоре Соединенные Штаты присоединятся к европейским державам и начнут осуществлять подобные выплаты барбарийским государствам.

Выдвинутая несколькими историками идея о том, что американская война против Барбарийских государств велась как христианская борьба с исламским "варварством", не соответствует фактам. Как пишет Фрэнк Ламберт, "Барбарийские войны были в первую очередь связаны с торговлей, а не с теологией"; в договоре 1797 года между Соединенными Штатами и Триполи прямо говорилось, что Соединенные Штаты по Конституции не являются христианской страной, и президент Мэдисон был убежден, что это заявление облегчило отношения с мусульманской Северной Африкой, устранив религиозные различия из спорных вопросов.17 Ибо "вместо того, чтобы быть священными войнами, они были продолжением американской Войны за независимость".18 На бумаге Война за независимость закончилась в 1783 году признанием Великобританией того факта, что тринадцать колоний отделились от короны. На деле же оставалось множество нерешенных вопросов, особенно право американского судоходства на свободную торговлю через Атлантику и в Средиземноморье. Принцип, согласно которому граждан новой нации должны встречать в иностранных портах на тех же условиях, что и старые европейские государства, был тем, за что американцы готовы были бороться. Великобритания рассматривала американские колонии как неотъемлемую часть закрытой колониальной системы, в которой ее трансатлантические владения должны были обеспечивать Британию сырьем и в то же время поглощать растущую продукцию британской промышленности. Вся эта система была защищена сетью коммерческих налогов, типичных для меркантилистского мировоззрения XVIII века. Противодействие американцев выразилось в знаменитом Бостонском чаепитии 1773 года; ни одной из сторон оказалось очень сложно отказаться от этих отношений. В 1766 году, за десять лет до Американской революции, газета Pennsylvania Gazette сообщила, что "облигация на пропуск в Средиземное море", одобренная британскими властями, была презрительно подожжена в одной из кофеен Филадельфии.19

Для американцев торговля в Средиземноморье создавала две группы проблем, хотя они и были взаимосвязаны. Даже после 1783 года британские порты, такие как Гибралтар, могли неохотно принимать американские корабли, а британские капитаны могли воспользоваться любой возможностью арестовать американское судно - британские капитаны были особенно заинтересованы в том, чтобы заставить американские экипажи перейти на британскую службу, особенно в то время, когда Великобритания находилась в состоянии войны с Францией. Британские политики, такие как лорд Шеффилд, рассматривали американцев как потенциальных торговых соперников, способных подорвать торговое превосходство Великобритании, хотя и отмечали, что их шансы добиться успеха в средиземноморской торговле были ограничены благодаря барбарийским корсарам. Вторая проблема заключалась в отношениях с правителями Северной Африки: американцы требовали свободного доступа в их порты, а также гарантий того, что их корабли не будут атакованы в открытом море корсарами из Алжира, Туниса и Триполи. Джефферсон во всем соглашался с лордом Шеффилдом, отмечая, что европейцы уже имеют большое присутствие в Средиземноморье, но американцам придется пробираться туда через узкие проливы, где пираты "могут очень эффективно проверять все, что туда входит".20