Чтение онлайн

Она подошла к зеркалу. Серые, большие глаза играли ледяными искрами, черные, заплетенные в косы, волосы падали на плечи, скрытые глухим платьем.

Ханеле вспомнила красивое, строгое лицо мачехи, что исказилось в умоляющей гримасе. Лея оглянулась и схватила ее за руку: «Ты ведь видишь, видишь, я знаю. Все знают! Скажи, что это мальчик! Большой, здоровый мальчик!»

Девушка медленно ополоснула тарелку в ведре и стала вытирать ее холщовым полотенцем — они с мачехой мыли посуду.

Она все молчала. Лея, наконец, раздула ноздри:

— Ты просто завидуешь. Тебе двадцать три, а тебя и не сватали еще ни разу. Кто захочет жениться на сумасшедшей? Умрешь старой девой, попомни мое слово, — она положила руку на свой живот. Ханеле горько спросила: «Господи, зачем ты так? Почему я все вижу, все?»

Девушка услышала шуршание бесконечного, зимнего дождя, и свой шепот: «Господи, я еще маленькая. Дай мне просто поиграть, пожалуйста. У меня овечка есть».

Она незаметно отерла слезы рукавом платья: «Не говори дурного. Только хорошее, только хорошее. Тогда все будут счастливы».

Мачеха, что-то бормоча, вышла из кухни. Ханеле, устало прислонившись к стене, повторила: «Только хорошее».

Ханеле опустила свечу на стол. Открыв шкатулку, она достала записку от Моше.

— Милая моя сестричка, — читала она, — у меня все в порядке. Я устроился каменщиком, и совершенно не голодаю. Хотя, от твоего печенья, конечно, не откажусь. Во все ешивы города мне теперь путь закрыт, спасибо папе, но ничего — книги у меня есть, буду учиться сам. Если ты согласна, я тебе буду посылать свои заметки, хотя я, по сравнению, с тобой — всего лишь школяр.

До нее донесся гневный голос отца: «Что значит — ты обручился? Ты должен жениться на дочери рава Альфази, я тебе говорил! Немедленно выбрось из головы эту чушь!»

Моше спокойно отодвинул тарелку: «Мы дали друг другу слово, и через три года поженимся, когда Элишеве будет шестнадцать. Я пока уйду из ешивы, — он поднял руку, увидев, как покраснел отец, — буду заниматься по вечерам, а днем работать. Мне надо скопить денег на комнату, на корабль до Ливорно и обратно. Мы хотим поставить хупу в Амстердаме, а потом приехать сюда».

С порога раздался звон посуды — мачеха выронила фарфоровое блюдо с курицей. Побледнев, Лея выкрикнула: «Через мой труп! Через мой труп ты женишься на гойке, Моше Судаков! Ты, внук Исаака Судакова! Они там все, — женщина поморщилась, — живут в скверне, в нечистоте!»

Моше поднялся и пожал плечами: «Я уберу. Не волнуйся так, мама, в твоем положении это вредно. Мне двадцать лет, я сам могу решить, на ком мне жениться».

— Ты женишься на Дворе Альфази, — угрожающе сказал отец, тоже встав, — или ты мне больше не сын. Она единственная дочь, наследница всего состояния…Ты видел их дом?

Моше взглянул на отца — они были одного роста, одинаково мощные, широкоплечие. Юноша сочно ответил: «В постель я не с домом буду ложиться, и не с деньгами рава Альфази, дорогой папа. Прости, — он усмехнулся, — я не сделаю тебя богаче, не получится».

— Пошел вон отсюда, щенок, — отец засучил рукав капоты: «Если у кого будет сын буйный и непокорный, неповинующийся голосу отца своего и голосу матери своей…»

— Всего хорошего, папа — холодно сказал Моше. Поцеловав мать в щеку, — Лея так и стояла с опущенными руками, — юноша вышел.

— И папа велел не брать его ни в одну ешиву, — Ханеле спрятала записку и услышала с улицы голоса. Она взяла подсвечник и подошла к окну — отец прощался с каким-то высоким, стройным юношей.

— Я его видела, — вспомнил Ханеле. «В синагоге, в щель в стене. Очень красивый. Интересно, кто это?» Юноша взглянул наверх. Она, отпрянув, — горячий воск капнул ей на пальцы, — положила руку на медальон.

Он был раскаленным, словно металл бросили в огонь.

— Вот, Я расплавил тебя, но не как серебро; испытал тебя в горниле страдания, — горько шепнула Ханеле. Закрыв глаза, она склонила голову: «Пусть будет так».

Черные, мокрые стволы деревьев возвышались на склонах холмов. Снег таял на узкой, извилистой дороге, что вела к низкому, простому каменному зданию. Ханеле поправила шаль на голове. Отряхнув сапожки, она подняла глаза к голубому, яркому небу.

Метались, щебетали птицы, пахло свежестью и весной. Присмотревшись, она увидела на обочине зеленую, молодую траву, и улыбнулась. Присев, девушка погладила длинными пальцами белый, скромный цветок. Она услышала сзади себя робкий голос: «Здравствуйте».

Он стоял на пороге склепа. Ханеле, покраснев, распрямилась: «Здравствуйте, рав Нахман». Легкий, прохладный ветер трепал подол ее длинного, по щиколотку, темного платья, шаль приоткрывала начало черных, цвета воронова крыла, волос.

— Я еще тогда понял, ночью, что она красавица, — подумал Нахман. «Какие глаза — будто небо перед грозой. И не замужем, хотя ей уже за двадцать. Конечно, какому мужчине хочется чувствовать себя глупее жены. Она, по слухам, Талмуд наизусть знает. Наверняка, еще и Каббалу изучает, дед ее был известным мистиком».

— Вы знаете, как меня зовут? — удивился он.

— Я спрашивала, — просто ответила Ханеле.

— Я вас в синагоге видела. Вы из России сюда приехали. А зачем вы пришли на могилу рава Йонатана? — она показала рукой в сторону здания, — здесь же только незамужние и неженатые молятся. Вы ведь женаты, — алые губы улыбнулись.

На стройной шее, закрытой глухим воротником платья, он увидел отсвет золотой цепочки.

— Я молился за других, — вздохнул Нахман, — я же цадик, у меня много своих хасидов. А вы? — он внезапно понял, что краснеет.

— А я хочу выйти замуж, если на то будет Божья воля, — тихо сказала Ханеле.

— Говорят, же, кто тут помолится, тот через год уже будет под хупой стоять. Или даже раньше. Простите, — она направилась внутрь. Нахман, отступил, пропуская ее: «Я вас подожду. Все же час идти до города, а вы девушка, одна…»

Она задержалась на пороге и взглянула куда-то вдаль: «Все предопределено, рав Нахман, но свобода дана Господом, а мир судится по благости. Помните это».

У нее были блуждающие, туманные глаза. Нахман вдруг спросил: «Вы же видите? Скажите — что? Я слышал, у вас есть дар…»