Чтение онлайн

Он напоил коня. Скинув сюртук, засучив рукава рубашки, он присел на крыльцо, вдыхая теплый, вечерний воздух. «Хорошо как, — подумал Наполеон. Помахав рукой, отогнав зудящих комаров, он услышал сзади нежный голос: «Ты ведь устал».

— Устал, — согласился он. Зашуршал подол. Наполеон, поднявшись, глядя в дымно-серые, обрамленные черными ресницами, глаза, протянул ей ромашки: «Здравствуй, Анна».

Она стояла — высокая, выше его, в крестьянской, холщовой юбке по щиколотку, в изношенных сапожках, в глухой, с высоким воротом и длинными рукавами, блузе.

— Обед готов, — алые губы улыбнулись. Наполеон подумал: «Она все знает. Она меня ждала. Какой я был дурак, что поверил Жозефу. Надо было всю Европу перевернуть, а найти ее».

— Потом, — он внезапно, набравшись смелости, взял ее за руку: «Посиди со мной, пожалуйста. Расскажи мне все».

От нее веяло чистотой и теплом, красивая голова лежала у него на плече. Наполеон, перебирая ее длинные пальцы, целуя их, вздохнул: «Мне очень, очень жаль. Ты ведь хотела его спасти…, А как получилось, что вы оба за борт упали? Ты на руках маленького держала?»

Ханеле пожала его теплую, надежную ладонь. «Исаака мой отец выбросил в море, — наконец, ответила женщина, — а я прыгнула следом. Думала, что спасу его, вытащу…»

— Но почему? — он побледнел. Ханеле горько вздохнула: «Ты не поймешь».

— А ты попробуй! — неожиданно зло проговорил Наполеон. «Не надо от меня ничего скрывать. Я тебя люблю, так будет всегда, и, я думаю, ты это знаешь. И ты меня тоже любишь, я видел там, в Иерусалиме…, Что ты не такая, как все — я это еще тогда понял, так что рассказывай, пожалуйста.

— Исаак, — Ханеле помолчала, — он тоже был не такой, как все. Женщина помолчала и стала говорить. Наполеон не шевелился, только изредка пожимая ей пальцы.

Она, наконец, отпустила его руку и уставилась куда-то вдаль, на заходящее солнце. «Мне надо изгнать этого демона, что завладел душой моего отца. Иначе так и будет продолжаться. Невинные люди уже страдают, он убьет всех, кто ему может помешать — моего брата, его жену…, Он уже мою мачеху с ума свел. И он разрушит Иерусалим, заберет себе Ковчег Завета… — Ханеле прервалась и покачала головой.

Курицы клевали зерно у их ног, аист оторвался от гнезда, и медленно кружил над крышей дома. «Он хотел забрать амулет, — Ханеле положила узкую ладонь на ворот своей блузы, — но я успела вырваться».

Наполеон подпер кулаком подбородок. Достав простой, сосновый портсигар, он, невесело, заметил: «Я даже не буду предлагать тебе уехать со мной во Францию».

— Это мой долг, — просто сказала Ханеле. «Если бы это был кто-то другой, не родственник…, не мой отец…, да и то, я бы не смогла пройти мимо. Мало кто умеет это делать. И та, другая душа… — она потерлась щекой о его плечо, — тоже — моего родственника. Очень, очень порочного человека. Злого. Он убил семью моей матери, когда она еще ребенком была».

Наполеон, выпустив дым, открыл рот.

— Амулет я тебе не отдам, — грустно улыбнулась Ханеле. «Я и так вижу, где ты и что с тобой».

— А я не вижу, — ядовито заметил Наполеон. «Не умею, любовь моя. Поэтому я хотел бы…, - Ханеле потянулась и положила палец ему на губы. «Слишком опасно, — тихо сказала она. «Не надо больше рисковать».

Наполеон поцеловал ее ладонь и рассмеялся: «Тогда я буду приезжать, как только смогу. Иди сюда, — он обнял стройные плечи и вздохнул: «Хоть так».

— А как это он собирается разрушить Иерусалим? — поинтересовался Наполеон, гладя ее по голове.

Ханеле все молчала. Потом женщина неохотно пробормотала: «Ты не поверишь».

— Когда я был в Египте, — Наполеон затянулся сигарой, — мне предлагали зайти в пирамиду, там гробница фараона. Проводник, из местных, меня отговорил — мол, всякий, кто осквернит тамошние могилы, тот умрет». Он усмехнулся: «Я и не стал испытывать судьбу. Так что говори, я пойму».

— В каждом поколении, — сказала Ханеле, — есть человек, праведник. Он живет в Иерусалиме. До тех пор, пока он там — город защищен. Так получилось, — она пожала плечами, — пророк Исайя сказал: «На стенах твоих, Иерусалим, Я поставил сторожей, которые не будут умолкать ни днем, ни ночью». Раньше их было больше, а теперь остался один. Как только он умирает — появляется новый, и так будет всегда. Поэтому нельзя, чтобы он оттуда уезжал, да и он и не уедет, — Ханеле вспомнила гранатовое дерево, зеленую траву в крохотном саду, и, на мгновение, закрыла глаза. «Надо и его защитить, потому что если не я — то кто же?»

— Там, у Исайи, еще сказано, — Наполеон поцеловал ее руку, — не умолкну ради Сиона, и ради Иерусалима не успокоюсь, доколе не взойдет, как свет, правда его и спасение его — как горящий светильник. Это про тебя, — он с удивлением увидел, что женщина покраснела.

Она сплела длинные, белые пальцы. «Поэтому я туда вернусь. Но не сейчас, я еще не готова. Пойдем, — Ханеле ласково коснулась его плеча, — покормлю тебя».

В бедной комнатке пахло свежим хлебом, горячим супом. Наполеон, только садясь за стол, почувствовал, как он голоден.

— Я сама куриц режу, — Ханеле вынула из печи горшок. «И лапша у меня домашняя, и овощи. А на завтра — рыба фаршированная, как ее тут делают. Ты такой и не пробовал никогда».

— Quenelle de Brochet, — улыбнулся он, принимая от нее глиняную плошку. «В Лионе так щуку готовят. А потом что? — Наполеон посмотрел в сторону печи.

— Паштет из курицы, — она звонко рассмеялась. «Раз у меня такой гость». Ханеле, поцеловав его каштановые волосы, порывшись в простом сундучке, достала бутылку зеленого стекла.

— Это тоже — домашнее, — серые глаза все смотрели на него. Наполеон, пробуя водку, сказал: «Я бы мог поохотиться, пока я здесь, рыбу половить…, И вообще, — он огляделся, — у меня руки хорошие. Я тебе здесь все в порядок приведу».

— Охотиться нельзя, — вздохнула Ханеле, — мне такого не положено. Она взяла простой оловянный стаканчик, и, пробормотав благословение, залпом выпила: «Остальное, конечно, сделай».

— Я сейчас поем, — решил Наполеон, — поем, и сразу примусь за дело…, Надо…, - он почувствовал, как его глаза закрываются. Потом не осталось больше ничего, кроме ее нежных рук, кроме мягкой, чистой постели. Он блаженно, как в детстве, заснул — перевернувшись на бок, положив голову на сгиб локтя.

Он проснулся, почувствовав на лице солнечные лучи. Было тепло, в печи что-то шипело, он услышал, как льется в кружку молоко.

Наполеон приподнялся на локте. Ханеле стояла у стола, нарезая хлеб.

— Я спал, — смущенно сказал мужчина.

— И очень хорошо, долго, — Ханеле присела на постель и передала ему глиняную чашку.

— Молоко парное, — улыбнулась она. «И я сыр сама делаю, встанешь — попробуешь. Медальон, — она коснулась пальцем его шеи, — все носишь, я смотрю, — лукаво добавила Ханеле.