Чтение онлайн

– Малку, говорят, он совсем забил, поэтому и не выпускает на улицу, чтобы о синяках не шептались. И девчонок в черном теле держит. Сам мясо три раза в день ест, а им куриные кости достаются, да и то — только на Шабат. Семеро, — Моше покачал головой, — жалко их, бедных. И Малке едва за двадцать.

— А что мама Лея? — Ханеле отщипнула гроздь винограда и пробормотала благословение.

— Хорошо, — Моше широко улыбнулся. «На Элишеву ворчит, рукава у нее нескромные. Как узнала, что ты приезжаешь, обрадовалась. Только о Хане, — Моше внезапно покраснел, — я ей сказал, что ты замужем в Польше была. Я ей не все говорю, сама понимаешь. Что я землю купил, она и не слышала еще».

— Землю купил! — ахнула Ханеле. «Хотя ты же подданный султана, вам сейчас можно. За стенами?»

— Да, — кивнул Моше. «Работы много, надо орошать, удобрять, дом строить. Четыре дунама пока, буду там этроги выращивать, вы же, — он усмехнулся, — их отсюда заказываете, со Святой Земли. Деньги хорошие. И потом, — Моше внезапно вздохнул, — сестер мне придется на ноги ставить, дяде Аарону шестой десяток уже. Он и внучек не видел, ни одной. И Малку со времен хупы ее не видел».

Ханеле доела виноград и разлила чай с мятой: «Скоро все это закончится, милый».

— Даже знать ничего не хочу, — подумал Моше, глядя на безмятежное лицо старшей сестры. «Все равно не пойму я ничего этого. Главное, чтобы отец стал таким, как раньше, вот и все».

— А с Малкой, — Ханеле посмотрела куда-то вдаль, — все хорошо будет. Давай, — она взглянула на мирно спящую дочь, — начнем багаж грузить, скоро в путь.

Ночевали они на постоялом дворе в Лоде. Ханеле уложила дочь. Закутавшись в шаль, в одной длинной, холщовой рубашке, она вышла на улицу. На востоке, там, где за холмами лежал Иерусалим, сияли крупные звезды.

Августовская ночь была жаркой, однако Ханеле почувствовала холодок, что пробегал по коже. «Бурный ветер шел от севера, великое облако и клубящийся огонь, и сияние вокруг него, — пробормотала Ханеле.

Она подняла голову и увидела, что свод небес, там, в стороне Иерусалима, отливает мертвенным, голубоватым, мерзлым светом.

— Было подобие престола по виду как бы из камня сапфира, и видел я как бы пылающий металл, как бы вид огня внутри него вокруг… — прошептала Ханеле и положила руку на медальон — он был холодным, ледяным. Ханеле, вздрогнула: «Я знаю, ты меня ждешь».

Вода миквы заколыхалась. Служительница посмотрела на коротко стриженые, темные волосы женщины: «Кошер!». Малка услышала ее голос и почувствовала, как на глаза наворачиваются слезы. «Два месяца, — вздохнула она. «А потом еще три месяца я оттягивала, врала ему…, Только у него все под рукой, и акушерки тоже. И белье мое он сам осматривает. Господи, — взмолилась женщина, поднимаясь по скользким, узким каменным ступеням, — пожалуйста, я знаю, что это грех, но не надо, не надо…Я больше не вынесу, и так, в последний раз, чуть не умерла. Как я девочек сиротами оставлю?»

Служительница взглянула на ее сгорбленную, покрытую каплями воды спину. Малка взяла холщовое полотенце: «Пять месяцев он меня не трогал, пять месяцев без синяков, без ссадин…». Она посмотрела на свой криво сросшийся мизинец. Муж сломал его в прошлом году, на глазах у девочек, а потом, когда она плакала, когда дочки, цепляясь за ее подол, рыдали — ударил старшую дочь. Сара отлетела к стене. Малка, бросившись к ней, вытирая кровь из разбитой губы, прижимая к себе девочек, услышала наставительный голос мужа: «Кто жалеет розги, тот портит дитя свое».

В крохотной комнате, где на лавке лежало ее темное, бесформенное платье, в плетеной корзинке спали двойняшки. «Пять лет Саре, — глотая слезы, одеваясь, подумала Малка, — а он ее уже бьет. И Ривку бьет.…Девочки, бедные мои девочки…». Много раз, на кухне, ее рука тянулась к ножу. Разделывая курицу, она представляла себе, как ночью, в темноте, достает нож из-под своей кровати и вонзает в нависшее над ней лицо, как течет кровь по рыжей бороде.

Двойняшки заворочались. Малка, торопливо прикрывшись шалью, стала их кормить. Девочки были маленькие, хрупкие. Она, глядя на свою, едва видную грудь, почувствовала, как закружилась у нее голова. Они довольствовались объедками — тем, что оставалось после многолюдных праздничных трапез, когда за большим столом в гостиной усаживалось двадцать человек, и она, выбиваясь из сил, носила туда тяжелые, серебряные блюда с мясом. Потом, на кухне, они с девочками, молча, торопливо ели. Малка, дрожала, слыша, как там, за дверью, поют молитву. Она накладывала девочкам больше, глядя на их худенькие ручки, на испуганные, блестящие глаза.

Его хвалили там, в гостиной, — за праведность, за то, что кормит бедняков и платит за обучение детей. Он заседал в суде, издавал книги. Откинувшись в своем большом, удобном кресле, улыбаясь, рав Судаков говорил: «Каждый должен быть строг в соблюдении заповедей, и начинать надо со своей собственной семьи. Все наши беды, несчастья — все из-за того, что мы не следим за скромностью». Он поднимал белый, холеный палец: «Надо устраивать проверки, заходить к людям в дома. Надо увещевать грешников, тех, кто своим поведением ставит под опасность общину. И выгонять, — он качал головой, — безжалостно выгонять, тех, кто упорствует в своем грехе».

— Как папу, — горько думала Малка. Потом они опять пели, парадная дверь хлопала, они уходили в ешиву. Малка убирала со стола, замачивала грязные скатерти, носила воду из колодца, мыла посуду, укладывала девочек спать, и просила — тихо: «Господи, пожалуйста, дай мне отдохнуть сегодня. Хотя бы один день. Пусть он вернется поздно, после полуночи. Пусть он забудет обо мне».

Она не могла лечь спать — когда муж приходил из ешивы, все должно было быть уже убрано. Она приносила ему серебряный стакан с чаем. Опустив укрытую платком голову, Малка ждала, пока он, отставив его, не кивнет коротко в сторону лестницы, что вела в спальни.

Ночью кто-то из девочек непременно просыпался, звал ее. Малка, наскоро одевшись, шла в их комнату, и укачивала плачущую дочь. Голова кружилась, хотелось спать. Она, шепча что-то ласковое, вдыхая сладкий, детский запах, и сама потихоньку успокаивалась. Старшие девочки не плакали. Они уже знали, что нельзя беспокоить отца, нельзя говорить с ним, пока он первый не заговорит.

Малка поменяла девочкам пеленки. Уложив их в корзинку, сунув ноги в грубые, растоптанные туфли, женщина вздохнула: «Он и не говорит с ними. Даже имена путает. Господи, Сара там за всеми присматривает. Четыре малышки у нее на руках, только бы не нашалили».

Девочки не шалили. Они были тихие, серьезные, в темных, глухих платьях, бледненькие. Малка знала — мужа хвалят за хорошее воспитание детей. Он запрещал им одним ходить по улице. Малка, поднявшись наверх, — миква была в подвале, — увидела его. Муж стоял, заложив руки за спину, высокий, в собольей шапке, рыжая борода светилась под бледными лучами луны. Серые глаза блестели холодом.

Он кивнул в сторону дома. Малка, неся корзину, пошла за ним. «Господи, — думала она, опустив голову, глядя на мирно спящих дочек, — я папу шесть лет не видела. Папу, Батшеву…, Как они там? Как Рахели?»