Чтение онлайн

Она взглянула на широкую спину мужа и боязливо подумала: «Записку бы передать…, Если бы Элишева в микву ходила…, Но ведь он велел ее туда не пускать. Она, наверное, где-то в ручье окунается. А если через Исаака? Он ведь ровесник Саре, пять лет ему. Но ведь он и девочкам одним запрещает гулять…»

Муж, не оборачиваясь, открыл калитку их дома. Малка заторопилась следом. Она посмотрела на окна кухни и успокоено подумала: «Кажется, все в порядке».

Она услышала плач из распахнутой, парадной двери и умоляющий голос старшей дочери: «Папа, пожалуйста, не надо! Не бей Дину! Мы все вычистим, все уберем…»

Малка увидела, как белокурая Дина, — ей было полтора годика, — рыдая, прячется в углу передней. Девочки тоже плакали. На венецианской плитке в прихожей расплывалось пятно, пахло мочой. Сара, завидев мать, всхлипнула: «Мы не уследили, мы сейчас, сейчас…»

Муж занес руку над ребенком. Малка, сунув корзину с двойняшками старшей дочери, подхватила Дину и закрыла ее своим телом. Двойняшки проснулись и заплакали. «Пять месяцев он меня не трогал, — еще успела подумать Малка, а потом он ударил ее по спине, девочки побежали на кухню. Малка, глотая слезы, только и могла, что просить: «Пожалуйста, не надо…, Дитя еще маленькое, я все уберу, все…».

— Не уберешь к моему возвращению — коротко сказал муж, повернув ее к себе, хлестнув по щеке, — пожалеешь.

Дверь за ним захлопнулась. Дина цеплялась, всхлипывая, за ее платье, и Малка, укачивая ее, зашептала: «Не надо, не надо, милая…, Все хорошо, все хорошо…»

В спальне у девочек, сидя на кровати старшей дочери, рассказывая ей что-то из Торы, — младшие уже дремали, — Малка почувствовала слезы на своей руке. Сара прижалась к ней: «Папа сказал, если ты умрешь, мамочка, я буду ему, как жена. Мамочка, не умирай! — дочь неслышно разрыдалась. Малка, гладя ее по голове, целуя, внезапно похолодев, ответила: «Что ты, милая, не умру».

— Мне нельзя умирать, — обреченно думала она, развешивая во дворе выстиранную одежду. Небо играло странным, холодным, голубоватым светом. Малка, на мгновение, остановилась: «Господи, дай ты мне сил. Пожалуйста, ради девочек. Не сбежать, никуда не сбежать… — она посмотрела на высокую, в три человеческих роста, каменную ограду.

Калитка заскрипела и он велел: «Чаю мне подай». Малка только опустила голову и кивнула. В спальне, она лежала, подняв рубашку до пояса, раздвинув ноги, слушая скрип кровати. Она всегда закрывала глаза — с того, самого первого раза, с брачной ночи, когда она, почувствовав боль, вскрикнула. Подняв веки, Малка тогда затряслась. «Мне привиделось, — твердо сказала себе Малка. «Не бывает такого. Это все из-за страха, потому что я волновалась. Не бывает такого».

Однако глаз она с тех пор не открывала — все шесть лет. Малка почувствовала, как муж тяжело задышал, и грустно попросила: «Господи, пожалуйста, не надо». Муж встал. Вымыв руки, пробормотав благословение, он ушел на свою кровать.

Малка услышала, как в соседней комнате заплакали двойняшки. Выбежав в коридор, она шмыгнула к ним. Она кормила девочек, сидя на узкой кровати. Подмывшись, устроив их рядом, Малка тихо, кусая губы, заплакала. Она так и заснула — обнимая дочерей, вздрагивая, свернувшись в клубочек.

Высокий, крепкий рыжеволосый мальчик с маленьким молитвенником в руках, отошел от Стены и обернулся — едва рассвело, воздух еще не был жарким, крохотная, выложенная камнем площадь, была пуста. «Хоть не шепчутся за спиной, — подумал Исаак. «Правильно дедушка Аарон сказал — будем молиться рано утром, и поздно вечером. А днем он на работе молится, а я дома. И папа так же делает».

Он подождал, пока Аарон подойдет к нему. Посмотрев на темную, сильно побитую сединой бороду мужчины, на добрые, в мелких морщинках глаза, Исаак взял его за крепкую руку. «Дедушка Аарон, — попросил мальчик, — а расскажите, как вы в лесу жили. Пока мы домой идем».

Исаак никогда не уставал от этих рассказов. Он слушал тихий, ласковый голос Аарона, играя с искусно вырезанными, деревянными фигурками зверей — там были змеи, крокодилы, леопарды, попугаи. Бабушка Лея вздыхала: «Они ведь не кошерные, Моше, как ты ребенку разрешаешь на такое смотреть». Отец только смеялся. Закинув сильные руки за голову, он потягивался: «Мама, он каждый день верблюдов на улице видит. Не ходить же ему с закрытыми глазами».

Исаак все равно любил бабушку. Она всегда пекла ему печенье. По ночам, когда мама уходила принимать роды, бабушка пела ему, еще маленькому, колыбельные. Еще у него был дед — он запретил всем с ними разговаривать, он жил на площади у ешивы в трехэтажном, богатом доме. Его звали рав Судаков. Исаак знал, что у деда есть дочки. Однажды мальчик, озираясь, залез по деревянной лестнице на ограду дома, и увидел, как стайка маленьких, в темных платьях девочек, тихо играет на вычищенном, выметенном, без единой травинки дворе. Их мать была дочерью дедушки Аарона. Худенькая, бледная женщина стирала в медном тазу.

— Даже цветов у них нет, — вздохнул Исаак, оглядывая двор.

У дедушки Аарона был маленький садик с гранатовым деревом. У них, на кованом балконе, что выходил во двор, мать посадила цветы.

— Как в Амстердаме, — ласково говорила она, поливая розы в деревянных ящиках. Отец, как-то раз, пришел с мастером из артели, и снял камни во всем дворе. Теперь там была дорожка. Вокруг отец посадил кусты жасмина. Исаак тогда помогал. Отец, обняв его, шепнул: «Когда-нибудь вся наша страна будет цвести, милый».

Исаак попрощался с дедушкой Аароном у двери его дома, и побежал к себе. Мама еще с вечера ушла на роды, отец уехал в Яффо. Исаак знал, что приезжает его двоюродный дедушка и тетя Хана, с его маленькой кузиной.

— Здорово, — он поцеловал мезузу у калитки. Мальчик даже не обратил внимания на печатный лист, что был наклеен на стену их дома. Отец только смеялся, дымя трубкой: «На здоровье, пусть хоть до крыши их лепят». Исаак отлично умел читать, и знал, что там написано. Их называли еретиками, апикойросами, отступниками. Внизу, самой первой, стояла подпись деда.

Кот сидел на каменных ступенях крыльца и аккуратно умывался. Он был весь черный, с умными, желтыми глазами, холеный, с блестящей шерстью. Его звали Хатуль. Отец принес его домой в ладони, прошлой зимой — тогда он был крохотный, худой, мокрый и жалобно плакал. Бабушка Лея, было, заворчала, но отец только успокоил ее: «Просто будем его первым кормить, мама». Так и решили.

Исаак наклонился. Почесав кота между ушей, — тот заурчал, — зайдя в чистую переднюю, он крикнул: «Бабушка, я дома». Пахло завтраком, он облизнулся. Лея, выйдя из кухни, осмотрела внука: «Чуть больше пяти ему, а будто восемь. Весь в Моше. Господи, пусть здоровым ребенком растет. Надо с Элишевой поговорить, невзначай. Я ведь помогу, пусть рожает, дом теперь большой, всем места хватит. Ох уж эта молодежь, — Лея незаметно поджала губы, — сказано же, «плодитесь и размножайтесь», а они?»

— Руки мыть и за стол, — строго велела она. «Мать твоя записку прислала. Там двойня родилась, она только к обеду вернется».

После завтрака Исаак взялся за Мишну. Лея, слушая его размеренное чтение, разбирая высохшую одежду, пришивая пуговицы, штопая, подумала: «Семь девочек, говорят, у нее. Господи, да она сама дитя, двадцать два года. И как только справляется, — женщина вздохнула и посмотрела в окно, на залитую солнцем улицу.

— Дочка у Ханеле, — ласково улыбнулась она. «Бедная, сыночек в море утонул. Хотя Господь ей еще ребенка дал. С мужем не ужилась, конечно, да и кто с ней уживется? Хотя она женщина хорошая, благочестивая. Может, хоть она с Элишевой поговорит, чтобы та скромно одевалась. Где это видано, — женщина покачала головой, — запястье не закрывает, и волосы у нее из-под платка заметить можно. Немного, конечно, выбиваются, на палец, но все равно. Ханеле она послушает, я старуха, а та молодая еще, чуть за тридцать».