Чтение онлайн

Они пили чай. Федор, гладя Мишеля по голове, заставляя себя беззаботно с ним говорить, мучительно думал: «Вторые сутки уже. Господи, только бы все обошлось, прошу тебя. Все же хорошо было, и носила она легко, еще два месяца назад на занятия в театральную школу ездила. Господи, как же я без Тео, я не смогу, не смогу жить…»

– Пойдем в умывальную, - он пощекотал Мишеля: «Потом я тебе сказку расскажу, из тех, что я на Урале слышал. И песенку спою».

– Про котика?
– Мишель прижался щекой к его руке. Федор, закрыв глаза, чувствуя, как щемит у него сердце - тоской и предчувствием беды, - согласился: «Про котика»

Он перекрестил спящего ребенка и поцеловал белокурые волосы: «Слава Богу, Робеспьеру этому голову отрубили, летом еще. Мишель и слышать о нем не хотел. Питер с Мартой поженились, пусть будут счастливы».

Федор осторожно вышел в переднюю - там пахло травами, и услышал слабый, измученный крик, что доносился из глубин квартиры. Он взял подсвечник и пошел к спальне. Внутри было жарко натоплено, постель сбита, Тео лежала, вцепившись длинными пальцами в подушку. Акушерка и врач доставали из таза прокипяченные инструменты. Федор бросил туда один взгляд и наклонился над кроватью. «Милая, - тихо, одним дыханием прошептал он, - милая, как ты...».

– Теодор…, - ее сухие губы разомкнулись. «Так больно…Notre Dame….принеси, пожалуйста….»

– Икону просит, Федор Петрович, - акушерка намочила салфетку и ласково отерла лоб Тео.

– Сейчас, - сказал он. «Сейчас, конечно».

Профессор Максимович вышел вслед за ним. Федор, посмотрев на его хмурое лицо, распахнул дверь кабинета. Он открыл шкатулку, и врач, тяжело вздохнув, закурив, - долго молчал.

– В общем, так, - наконец, сказал Максимович, стряхивая пепел:

– Схватки сначала были хорошие, но с вечера они, то пропадают, то появляются. Ребенок пока, - он повторил, - пока, в безопасности, сердце у него бьется, но….- врач повел сигарой в воздухе и не закончил.

– Сами понимаете, вашей жене почти тридцать шесть. Первые роды, плод крупный, - что ожидаемо, - вы оба высокие. Если до утра ничего не случится - будем вызывать схватки и накладывать щипцы, хотя я не люблю вмешиваться в естественный процесс разрешения от бремени. Но тут, - врач развел руками, - промедлив, мы можем потерять и роженицу, и ребенка.

Федор перекладывал какие-то бумаги: «Я…я что-то могу сделать?»

Максимович посмотрел на выдвинутые ящики стола и пожал плечами: «Принесите икону, как она хочет. И сходите в Пантелеймоновскую церковь, разбудите священника, пусть царские врата откроют».

Он мимолетно улыбнулся: «Тогда ваша жена будет спокойна, а это, знаете ли, немаловажная вещь. Ну а вы - молитесь, разумеется».

– Конечно, - Федор поднялся . Взяв со стола икону, он взглянул в зеленые глаза Богородицы. «Помоги, - попросил он. Рядом лежало письмо. Он посмотрел на аккуратный почерк Питера: «Если тебе удастся выяснить что-то об отце Майкла, я был бы очень благодарен. Мальчику важно знать - что с ним случилось».

– Пойди еще узнай, - горько подумал Федор. «Это Тайной Канцелярии дело, не положено таким интересоваться, головы не снесешь. Ладно, летом поеду на заводы, постараюсь там спросить - может быть, башкиры слышали что-то об этом Салавате Юлаеве. Хотя погиб он, наверное».

Он зашел в спальню, и, опустившись на колени рядом с Тео, взял ее руку: «Я в церковь, милая. Разбужу отца Павла, пусть он царские врата откроет. Тебе сразу легче будет. И вот, - он вложил в ее пальцы икону, - вот она».

Тео тяжело дышала: «Теодор…, Если что…пусть дитя живет…, пожалуйста».

– Не будет такого, любовь моя, - коротко ответил ей муж. Поцеловав смуглый лоб, горячий, покрытый капельками пота висок, он вышел.

Мороз перехватывал дыхание. Метель стихла, над Петербургом висело глубокое, черное, пронизанное звездами небо. Федор остановился и, подышав на руки, спрятал их в карманы шинели:

– Теперь, как Антуана казнили - у меня его тетрадь осталась. Пусть лежит, ждет своего часа. Я такое публиковать не буду, хоть Антуан и хотел, - он вскинул голову и посмотрел на ковш Большой Медведицы.

– Как это Кант сказал, в «Kritik der praktischen Vernunft»?». Правильно: «Две вещи наполняют меня священным трепетом - звездное небо над головой и моральный закон внутри нас. Моральный закон - повторил Федор и, сам того не ожидая, - улыбнулся. «Так верно будет. Пусть достанется потомкам».

Он еще раз полюбовался звездами и вспомнил метеорит, с которым возился в своей мастерской, в Академии Наук. «Палласово железо, - хмыкнул Федор. «Надо его азотной кислотой протравить, убрать ржавчину. Я уверен, что там другое строение, нежели чем в земных минералах. Господи, да о чем это я?
– он встряхнул головой и поспешил к церкви.

Отец Павел, еще зевая, зажег свечи и открыл царские врата. «Вы помолитесь о здравии Феодосии Давыдовны, - ласково сказал он. «О том, чтобы дитя благополучно появилось на свет. Все будет хорошо, Федор Петрович».

Федор взял свечу. Посмотрев на строгий лик святителя Пантелеймона, он прошептал:

– Ты ведь врач был. Так помоги врачу, утверди его в знаниях, направь его руки, дай ему уверенность в деле его. И ты тоже, - он подошел к иконе своего небесного покровителя, Федора Стратилата. Воин стоял, держа в руке меч. «Ты тоже , - вздохнул Федор, - позаботься о нас».

Он встал на колени. Уронив голову в руки, Федор так и стоял, - что-то шепча, пока его не тронули за плечо. Горничная, в накинутом на голову платке, тяжело дышала: «Федор Петрович, скорее…, Его превосходительство врач велел за вами послать, чтобы я бежала со всей мочи...»

– Что там, Аграфена Ивановна?
– он поднялся, побледнев.

– Не знаю..., - девушка помотала головой. «Федосья Давыдовна так кричала, так кричала..., Мишенька проснулся, плакал, я его убаюкала...»

Дверь квартиры хлопнула, снег полетел на персидский ковер в передней. Федор услышал стоны, перемежающиеся ласковым голосом акушерки: «Немножко, еще немножко, Федосья Давыдовна…, Потерпите, милочка...»

Максимович выглянул из спальни и сердито заметил: «Все бы пропустили, уважаемый, коли б я девушку за вами не послал. Все началось, и бойко так. Руки вымойте, и приходите. Вы сейчас тут нужны».

В комнате пахло кровью и потом. Федор, присев на постель, пожал ее длинные пальцы: «Все, все, милая, все скоро закончится, и увидим дитя...»

Тео помотала растрепанной головой: «Не уходи..., Будь здесь..., Икону, - она пошарила по кровати, - икону дай...»

Он вложил икону в ее руку. Федор сидел так, целуя ее горячую щеку, шепча что-то нежное, пока она не выгнулась, страдальчески, жалобно закричав, пока врач, засучив рукава рубашки, не стал осторожно, аккуратно выводить ребенка на свет.