Чтение онлайн

Давид помялся: «Папа, а почему у дяди Теодора сын обрезан? Я заметил, кода он переодевался».

Иосиф зевнул: «Это я ему посоветовал, еще во время оно. У мальчика воспаление было, чтобы избежать дальнейших проблем».

Давид обернулся на закрытый полог, за которым горела свеча. Майор, неслышно, спросил: «Папа, а дядя Теодор сможет когда-нибудь ходить?»

– Увидим, - только и ответил ему отец. «Гадать нечего, все, что мы могли, мы сделали. Остальное, доктор Кардозо - это уже как Господь рассудит».

Иосиф стянул испачканный кровью, пропотевший сюртук, и устало добавил: «Может быть, хоть этой ночью высплюсь».

Невидная, запряженная плохими конями телега остановилась. Возница, приподнявшись, спросил у соседа по козлам: «Что это, на дороге?»

Вокруг были бесконечные, еще зеленые луга, в отдалении виднелась роща. Жаворонки, заливаясь, щебеча, порхали в утреннем, золотистом небе.

– Человек вроде, - испуганно ответил второй. «Давай-ка, Гирш-Лейб, поедем дальше. Здесь, говорят, сражение было, наверное, из солдат кто-то. Он и не двигается совсем. Умер, должно быть».

Первый решительно передал ему поводья. «Нельзя так, Мендель. Нельзя человека без помощи бросать, даже гоя. Мудрецы так не заповедовали».

Гирш-Лейб подошел к лежавшему в канаве юноше и отшатнулся - над ним жужжали мухи. Он был полураздет, в одной рубашке, босиком, тело испачкано кровью и нечистотами. Рядом валялась икона в медном окладе. Креста, однако, на шее у человека не было.

Гирш-Лейб, превозмогая отвращение, перевернул его на спину. Юноша олько болезненно застонал. Приглядевшись, он крикнул: «Мендель, это еврей! Он жив, жив!»

Второй мужчина неохотно слез с козел. Зажав нос, он пробормотал: «Ну и вонь от него. Да, еврей. Бедняга, его ограбили, наверное, избили, а что у него понос - так он, скорее всего, воды плохой выпил». Мужчина пошевелил носком потрепанного сапога икону: «Это не его».

– Подберем, - решительно сказал Гирш-Лейб, - просто завернем в холст, и все. Дома приставу отдадим. Нас за это похвалят. Сам знаешь, с властями надо в согласии жить, закон страны - наш закон.

Они осторожно устроили юношу в телеге. Мендель вздохнул: «Совсем молодой, жалко его…, Как бы ни умер по дороге. Сколько нам еще до Любавич?»

Гирш-Лейб подумал: «Дней через пять доберемся. Как на постоялом дворе окажемся, - он кивнул в сторону юноши, - я лекаря найду. Это заповедь, Мендель, еврей в беде оказался».

– Так и сделаем, - согласился второй. Гирш-Лейб подхлестнул коней, и телега покатилась на запад.

Ему снился тот самый ручей. Петя добрался до рощи, что указал ему Мишель. Устроившись в какой-то яме, свернувшись клубочком, юноша постарался задремать. На рассвете, вынырнув из тяжелого, путаного забытья - голова была горячей, Петя подумал: «Еще не хватало жар заполучить».

Он напился из чистого ручейка, что журчал на окраине рощи. Вода была холодной, свежей. Петя зевнул: «Надо еще отдохнуть, успею наших догнать». Французы снимались с места. Он, из своего убежища, услышал скрип телег. Петя, вернувшись в яму, укрывшись ветками, опять заснул.

Проснулся он от резкого, мучительного огня в животе. Следующие два дня слились для него в один бесконечную, долгую пытку - он даже куда-то шел, шатаясь, но потерял сознание на обочине дороги. Он еще успел увидеть блеск медного оклада иконы, что лежала рядом. Уронив голову в грязь, застонав, Петя нырнул обратно в боль и бред.

– Штил, штил, ингеле…- услышал Петя. Почувствовав на своем лбу что-то прохладное, юноша приоткрыл глаза. В беленой, с низким потолком, комнате, было чисто, на стене тикали простые, деревянные часы. Он увидел старый, открытый буфет, уставленный потускневшим серебром. На половицах лежал луч закатного солнца, снаружи, во дворе, квохтали курицы и смеялись дети.

Человек, что сидел на табурете рядом с его постелью, взял стакан с холодным чаем и поднес к губам Пети.

Петя отпил, и мужчина посмотрел на него - с интересом. Он был лет сорока, невысокий, крепкий, широкоплечий, в черной бороде видна была седина. На голове у него была бархатная, темная кипа. Человек, внимательно разглядев Петю, вдруг спросил, по-русски: «Понимаете, что я сказал?»

Петя наморщил лоб: «Вы сказали «тише», только это не немецкий. Немецкий я знаю».

– Это мамелошн, - мягко ответил человек. «Наш язык, еврейский. А вы не еврей».

Петя помотал головой и буркнул: «Я в детстве болел просто, вот мне и сделали…- он покраснел и не закончил.

– Я так и думал, - вздохнул мужчина и спохватился: «Вы пейте, пейте чай. Лекарь сказал, что вы идете на поправку. Вам надо больше пить, а дня через два мы вас начнем кормить, сначала супом и сухарями, а потом , - он улыбнулся, - чем-нибудь еще. Вы неделю без памяти были, мы за вами ухаживали».

– Спасибо, - Петя зарделся и поискал у себя на шее крестик: «Сняли. Я помню, как меня били». Он приподнялся: «Со мной рядом…, ничего не нашли?»

Петя понял, что не знает, как надо обращаться к этому человеку.

– Реб Довбер меня зовут, - тот наклонил голову. «Нашли. Нам такие вещи дома держать нельзя, мы это в холст завернули, и в кладовку спрятали. Как встанете, возьмете».

– Спасибо, - Петя протянул ему руку. Ладонь у реба Довбера была большая, крепкая. «А я Петр. Петр Воронцов-Вельяминов. Прапорщик пехоты, был…- Петя замялся и огляделся: «Французы…они где?»

Реб Довбер все смотрел на него, а потом усмехнулся. «Вы меня не помните. Вы ребенком были, конечно, пятилетним. Мой отец сидел в Петропавловской крепости. Когда его освободили, я за ним приехал. Я сын Шнеура Залмана, друга вашего батюшки. Он тоже, - реб Довбер кивнул на восток,- воюет?»

Петя провел рукой по своим щекам - у него уже отросла борода: «Воюет, реб Довбер».

– Французы, - мужчина забрал у него пустой стакан, - французы в Могилеве, Витебске…везде, в общем. Через нас, - он пожал плечами, - тоже проходили. У него, - мужчина понизил голос, - и евреи в армии есть. Они с нами молились, как здесь стояли. Местечко наше Любавичи называется, мы в полусотне верст от Смоленска, на запад». Он поднялся: «Вы спите, Петр. Потом подумаем, что с вами делать».

Петя ощутил сладкую прохладу холщовой наволочки - от подушки пахло травами. Когда дверь закрылась, уже задремывая, юноша подумал: «Черт, глубокий тыл. Конечно, реб Довбер сказал - меня сюда неделю только на телеге везли. Значит, придется что-нибудь предпринять, не сидеть же просто так».

Через три дня он уже вставал - с опаской, правда, не решаясь выходить дальше комнаты и бокового чулана. Там, как, усмехаясь, сказал реб Довбер - его держали первое время.

– Это когда вы еще без памяти были, - мужчина ловко отер ему рот холщовой салфеткой: «Еще две ложки, а больше нельзя, лекарь не велел».