Чтение онлайн

– Не думай об этом, - велел себе Петя. «Тебе просто надо воевать с французами и остаться в живых». К нему стали приходить люди. Появился прапорщик-артиллерист - офицер, сломав ногу еще во время отступления русской армии, так и сидел тут, в какой-то глухой деревне. Пришли крестьяне, недовольные поборами - французские летучие отряды требовали провианта, а, если люди отказывали - сжигали избы. Пришло даже несколько еврейских подростков - их Петя сразу определил в связные.

Теперь у него было два десятка человек - все вооруженные. Реб Довбер, в последней записке, попросил их уйти дальше на запад - из Смоленска прислали отряд французов, чтобы покончить с шалостями на большой дороге.

Петя обернулся к прапорщику - тот был лишь немного старше его: «Вы, Александр Борисович, присмотрите здесь, а я, - Петя развернул маленькую, искусно вычерченную карту, - я на запад пойду. Буду вас ждать у этой речки».

– Как же вы один, Петр Федорович, - запротестовал артиллерист. Петя только улыбнулся: «Одному как раз лучше. Заодно в Любавичах побываю, посмотрю, что там делается. Вы с этим обозом разберитесь и встретимся».

Про обозы им сообщали мальчишки-связные - французы постоянно посылали отряды за фуражом для лошадей и провизией.

Петя пожал руку прапорщику, попрощался с отрядом. Юноша неслышно скользнул на лесную тропинку, что вела к Любавичам.

За этот месяц у него уже отросла рыжая, длинная борода. Петя, наклонившись, посмотрев на свое отражение в воде какого-то лесного ручейка, усмехнулся: «Меня за еврея примут. Кто знает, - Петя вздохнул, - может, ее увижу».

На главной улице Любавичей было шумно. Петя, прижавшись к углу какой-то избы, пересчитал французов. Солдаты, стоя у лавок, куря, громко разговаривали.

Он услышал обрывки фраз: «Армия возвращается на запад. Перезимуем и пойдем на Санкт-Петербург».

– Еще чего не хватало, - зло подумал Петя. Солдат было человек пятьдесят, не меньше. Реб Довбер написал ему, что в Любавичах - их за две сотни.

– Ладно, - решил Петя, - понятно, с моими двумя десятками сюда лучше не соваться. Конечно, надо пройтись, послушать, что они еще говорят, но ведь у меня пистолет за пазухой..., Лучше не рисковать, конечно.

Заходящее солнце освещало улицу. Он, замерев, увидел, как играют огнем рыжие волосы. Менуха, в простой, холщовой юбке и суконном жакете, вышла из лавки, держа в руках мешок. Девушка споткнулась о вытянутую ногу кого-то из французов.

– Она хорошенькая, - сказал один из солдат под общий хохот. «Жаль только, и не объясниться с ней». Он щелкнул пальцами: «Надо этого, эльзасца найти. Пусть с ней по-немецки поговорит, у них еврейский язык - похожий».

Менуха попыталась пройти, но натолкнулась на раскрывшего объятья француза: «Поцелуешь - пропущу, - лениво сказал он. Солдаты рассмеялись. Девушка жарко, отчаянно покраснела. Петя, уже не понимая, что делает, оторвавшись от стены избы, пройдя к лавке, встряхнул француза за плечо.

– Оставь мою невесту в покое, - грубо велел юноша, изо всех сил коверкая немецкий. Француз недоуменно посмотрел на него. Петя, сдерживаясь, повторил: «Майне браут!». Для верности он показал на свой палец.

Француз пробормотал что-то, солдаты расступились. Петя пошел с ней рядом, не касаясь ее, к дому реба Довбера. От девушки пахло имбирем. Он, скосив глаза, увидел веснушки на белой щеке. Уже оказавшись во дворе, Менуха хихикнула. Дрогнув темными ресницами, девушка шепнула: «А данк. Аф идиш мир загн «калэ». Она убежала. Петя, счастливо улыбаясь, прислонившись к высокому забору, сказал себе под нос: «Это все равно».

Он выпил чаю с ребом Довбером - мужчина только покрутил головой и велел ему быстрее убираться из местечка, дождавшись темноты. Петя вышел в звездную, холодную ночь. Проверив свой пистолет, он прислушался - местечко уже спало.

Рядом раздался какой-то шорох, чья-то тонкая рука вложила в его ладонь холщовый мешочек. Тихий голос проговорил: «Зол зайн мит мазл!». Петя, на мгновение, ощутил ее поцелуй - сладкий, быстрый. Потом она шмыгнула в дом. Юноша, вдыхая запах пряностей, немного грустно шепнул: «И вам тоже».

Уже за околицей, завернув плотнее шарф, он раскрыл мешочек. Печенье было на вкус, как мед. Петя пробормотал, с тяжелым вздохом: «Мед и молоко на языке твоем, сестра моя, невеста моя». Он съел лишь немного - надо было поделиться с отрядом. Обернувшись, зачем-то помахав редким огонькам местечка, юноша пропал в лесу, уходя на запад.

В Кремле действительно никого не было. Федор посмотрел на распахнутые двери дворца, на какой-то хлам, что валялся у ворот. Пройдя к Грановитой палате, он, недовольно, буркнул:

– Инженеры. Сразу видно - торопились. Набросали порох, как попало, и сбежали куда подальше.

Он потянул носом. К запаху гари примешивался душок мертвечины, трупы лошадей громоздились у Кремлевской стены. Федор вынес мешки с порохом на двор. Пройдя до колокольни Ивана Великого, прихрамывая, он стал класть их у стен пристройки.

– Этот сарай пусть рухнет – пробормотал Федор и насторожился - со стороны Москвы-реки раздался глухой взрыв.

– Водовзводная башня, - понял он. «Правильно, я же сказал Мишелю, пусть лучше южная стена пострадает, чем восточная - все дальше от церкви Троицкой».

Федор перекрестился. Прошептав: «Господи, прости» - он чиркнул кресалом. Веревка занялась быстро. Федор, ковыляя обратно к Грановитой палате, еще успел броситься на булыжники, прикрывая голову руками. На него посыпалась труха, каменная пыль. Федор, закашлявшись, смешливо подумал: «Представить себе не мог, что этими руками буду Кремль подрывать».

Он подождал еще немного, и, с опаской, открыл один глаз. Колокольня поднималась в утреннее, развидневшееся, голубое небо, вокруг громоздились остатки обветшалых пристроек. Федор нашарил рядом свой костыль. Он услышал взрыв со стороны кремлевского арсенала и еще несколько - тоже от южной стены. Пламя немного полизало стены Грановитой палаты, а потом все успокоилось. Он, превозмогая боль в ноге, пошел обратно к Троицкому мосту.

На углу Крестовоздвиженского переулка никого не было. Федор, зайдя в ворота монастыря, сразу заметил сына. Тот сидел на каком-то бревне, устало, смотря вдаль. Мишель, завидев отца, поднялся: «Его величество будет доволен. Четыре башни и очень, много битого камня».

– Шуму много, а толка мало, - подытожил Федор. Мишель махнул рукой на запад: «Инженеры, папа, были счастливы отсюда убраться. Они уже с обозами маршала Мортье. Мы с тобой вдвоем в Москве остались, кажется. Француз и русский, - юноша вздохнул: «Маму…, маму поцелуй, пожалуйста. И Петю, как встретитесь вы. Держи, - Мишель отстегнул саблю.