Чтение онлайн

– Надо кончать с этими ханами, - вздохнул Федор, пробегая глазами ровные строки, - пишут, некие Нурмухамедов и Ахмар-хан, кем бы он ни был, сколотили шайку, нападают на русские военные посты, берут солдат в плен..., Господи, - он перекрестился, - инородцев полна империя, еще к покорности их приводить.

– Обед готов, - сказал робкий голос из-за двери. По выходным он ел с женой. В будние дни Федор оставался у себя на Фонтанке, посылая жандарма через Пантелеймоновский мост за обедом, или встречаясь с нужными людьми в ресторанах. Он приходил домой поздно. Жена накрывала холодный ужин. Она сидела, сложив руки на коленях, ожидая, пока можно будет убрать со стола. За едой он читал ей что-то из газеты. Он запретил ей любые книги, кроме Библии. Кабинет и библиотека были закрыты на ключ. Отмычку ей было сделать не из чего. Федор знал, что жена таким заниматься не будет. Он постоянно ей напоминал о том, что жизнь ее родственников зависит от ее поведения.

Номер The Times, с особо напечатанной, фальшивой страницей некрологов, он давно сжег. Жене было запрещено выходить из дома без сопровождения, впрочем, жандармы внизу ее бы все равно не выпустили. Федор сам заказывал провизию, сам покупал ткани, и приглашал к ней портниху, наблюдая за примерками. У Евгении Александровны была слава благочестивой дамы. Федор, от ее имени, сделал большое пожертвование в новый Воскресенский женский монастырь.

– Когда она родит, - Федор, поднимаясь, потушил папиросу, - он не курил при жене, заботясь о ее здоровье, - можно будет ослабить надзор. От ребенка она не сбежит. Все же мать, у них такая природа. Пусть сидит, кормит, следующим годом опять забеременеет...

Она была в закрытом, темном платье, со скромной ниткой жемчуга на шее, с таким же простым, серебряным крестиком. Федор, конечно, дарил ей драгоценности, так было положено. Живот уже чуть выступал. Федор, ласково положив на него руку, поцеловал ее в прохладную щеку: «Как там малыш?»

– Хорошо, - лазоревые глаза смотрели на персидский ковер. «Спасибо».

Она была молчаливой. Хотя в постели, - Федор усмехнулся про себя, - она стонала, кричала, делала все, что он ей велел, а велел он многое. Даже во время постов он настаивал на том, чтобы спать в одной кровати. Ему нравилось покорное, теплое тело рядом, нравилось ощущать, что она принадлежит ему, навечно.

Готовила она хорошо. Успенский пост прошел, на обед был суп-пюре из рябчиков и буженина, с каштанами и картофелем. Врач разрешил жене немного вина. Федор, наливая ей бордо, весело сказал: «После обеда прогуляемся, милая. Погода стоит отменная. Тебе полезно бывать на воздухе».

Она только кивнула, склонив красивую голову, с гладкой, украшенной одним серебряным гребнем, прической.

За десертом, роскошным, спелым крымским виноградом, в дверь позвонили. Федор принял от жандарма неподписанный конверт. Вернувшись в столовую, распечатав его, он пробежал глазами записку.

– У нас гость, милая Женечка, - он взглянул на жену прозрачными глазами: «Завтра утром мы сходим с тобой к лютеранской мессе. Господь, я думаю, - Федор тонко улыбнулся, - нас простит. Подавай кофе, пожалуйста».

Жена, ни говоря, ни слова, вышла из столовой.

На кухне, переливая кофе в серебряный кофейник, Юджиния, одними губами, прошептала: «Все, все закончилось. Господи, спасибо тебе. Джон меня заберет отсюда, завтра. Как только мы окажемся в безопасном месте, - она с отвращением посмотрела на свой живот, - я выпью лекарство. И забуду об этом, - тонкие губы искривились, - навсегда».

Она сжала зубы и повторила: «Завтра».

Его звали Иоганн Маурер. По паспорту он был подданным прусского короля и сошел на берег в Санкт-Петербурге два дня назад. Маурер, как истинный немец, услышав в порту о том, что надо пройти полицейскую регистрацию, сразу достал блокнот и карандаш. Он подробно, с лающим, берлинским акцентом, расспросил жандармского офицера, куда и когда ему необходимо явиться. Герр Маурер был в простом, темном сюртуке, со стальным хронометром. В руках немец держал потрепанный саквояж и путеводитель Бедекера «Paris und Umgebung». Он показал офицеру титульную страницу и гордо заметил: «Я один из авторов». Имя герра Маурера было напечатано мелким шрифтом, в конце списка, но действительно там значилось.

– Сейчас, - герр Маурер поднял палец, - мы будем готовить путеводитель по Санкт-Петербургу и Москве! Война закончилась, надо заниматься мирной жизнью.

У немца имелись письма из его конторы, и виза, выданная посланником России в Пруссии Брунновым. Герр Маурер даже озаботился подтверждением из гостиниц двух столиц, о том, что ему оставлены комнаты.

Офицер уже не знал, куда от него деваться. Герр Маурер, - он был небольшого роста, с коротко стрижеными, светлыми волосами, - все выспрашивал о поездах между Санкт-Петербургом и Москвой.

– Привязался, немчура, - вздохнул офицер, и громко ответил: «На вокзале! На вокзале все узнаете! Всего хорошего!
– он поставил мелом отметку на саквояже немца, даже не заглянув туда.

Герр Маурер взял извозчика, и вышел за два квартала до пансиона на Мойке, где у него, если верить письмам, была заказана комната. Он посмотрел на синее, еще теплое небо, полюбовался шпилем Адмиралтейства, возвышающимся над крышами города. Помахивая саквояжем, немец зашагал в противоположную сторону от гостиницы.

Джон бывал в Санкт-Петербурге, несколько раз, до войны, и хорошо знал столицу. Перед своим отъездом из города Пелешон, покойный резидент, оборудовал в отремонтированном здании гугенотской церкви святого Павла тайник. Юджиния знала, что по сигналу тревоги, тот, кто приедет за ней, оставит там записку, в поручне одного из рядов. После этого ей надлежало появиться на ближайшей воскресной мессе.

– Остальное, - Джон дошел до простонародных бань на берегу Крюкова канала, - было несложно.

После Парижского конгресса, где обсуждались условия мира с Россией, он провел все лето, налаживая и восстанавливая свою сеть на континенте. Весной, по непонятной причине, было арестовано несколько надежных людей. Джон, получив письмо от Юджинии, хмыкнул: «Что еще случилось?»

До Саутенда, до жены, он так и не добрался. Сын, наконец-то, сообщил ему, что едет домой. Он вез тело Марии Кроу, чтобы похоронить его на семейном кладбище. Джон, раздеваясь в предбаннике, напомнил себе: «До его приезда, до Рождества, все должно быть сделано. Умерла и умерла».

Он, с удовольствием, попарился. Джон любил и русскую, и турецкую баню. Спрятав документы герра Маурера в потайной карман саквояжа, герцог достал оттуда паспорт, выданный в Гельсингфорсе, некоему финну, Салонену. Салонен оделся в шаровары и рубашку, и убрал сюртук, вместо него вытащив из саквояжа рабочую куртку. Сам саквояж скрылся в холщовом мешке, что Салонен, взвалил себе на плечо.

Капитан Стивен Кроу прислал еще одну шифрованную записку из Стамбула. В ней собщалось, что работа над каналом в самом разгаре и он, еще на год, останется в Турции. В Адмиралтействе только вздохнули: «Что делать. Хорошо, что капитан Кроу выжил. Все равно ему отпуск по ранению полагается».