Чтение онлайн

Степан был в горской одежде и Марта подумала: «Мне бы тоже сменить наряд. Правильно Степушка говорит, мало ли что. Все-таки магометане. Увидят меня с Петенькой, еще лодку задумают на абордаж брать...»

Она быстро поцеловала мужа куда-то в мокрую, рыжую бороду и незаметно перекрестила его: «Все будет хорошо. Стрелять я не собираюсь, - Марта усмехнулась.

Когда они подъезжали к Дербенту, путь повозке перегородили трое вооруженных всадников. Степан протянул им грамоту от Шамиля, но главарь только повел рукой: «У нас свои законы. Отдай нам женщину и отправляйся восвояси».

– Пришлось с ними драться, - весело подумала Марта, съехав по влажной доске в трюм, устроившись рядом с их сумой.

– И даже, - она посадила Петеньку рядом, и дала ему незаряженный пистолет, - даже оружие обнажать. А папа и мама, милый мой, если достают оружие, то убивают.

Степан, за год в горах, стал отлично владеть шашкой. Марта тогда, держа на одной руке плачущего ребенка, выстрелила в воздух. Всадники опешили. Она увидела, как катится в пыль голова главаря, и спокойно выстрелила прямо в лицо второму горцу. Тот покачнулся в седле, упал, лошадь понесла, третий поднял руки, бросив свою шашку. Степан, глядя на окрашенное кровью лезвие своего клинка, велел: «Прочь отсюда».

Марта посмотрела на сына. Он отложил пистолет. Ловко встав, заглянув в суму, мальчик потянулся к книге.

– Придется тебя по Пушкину читать учить, милый, - Марта пощекотала его. Петя вдруг расплакался, лодку сильно тряхнуло. Марта прислушалась. За бортом свистел ветер, плескала вода: «Вроде не стреляют, слава Богу». Она дала Петеньке грудь и насторожилась. Лодку качнуло еще сильнее.

– Ветер, что ли, поменялся?
– озабоченно подумала девушка. Она, на всякий случай, зарядила револьвер. Степан отлил целый мешочек пуль еще в Гунибе. Придерживая Петеньку, девушка вылезла на палубу.

Шторм утихал. Марта оглянулась, - лодки уже пропали,- и позвала: «Степушка!»

– Папа!
– недоуменно сказал Петя: «Где папа!»

Палуба была пуста. Марта увидела порванный парус, разбитый, разломанный штурвал. Опустив голову, она прошептала: «Нет!»

На влажном дереве виднелись темные пятна.

– Степа!
– крикнула девушка, подбежав к борту, - Степа, где ты!

– Он ранен, - подумала Марта, лихорадочно осматривая море, - я сейчас увижу его, сброшу ему канат, перевяжу..., Все будет хорошо.

– Папа!
– заплакал мальчик.

Туча на востоке стала рассеиваться, темно-зеленая вода заблестела под солнцем. Море было пустым, бескрайним. Марта увидела, как выгибаются под ветром лохмотья, оставшиеся от паруса.

Потерявшую управление лодку несло на север.

В кабинете, выходящем окнами на Летний Сад, было тепло. Пахло хорошим кофе. Бумаги, разложенные по большому, дубовому столу, шевелил свежий ветер из распахнутой форточки. Он курил, откинувшись в кресле, глядя на золотую, рыжую листву деревьев на противоположном берегу Фонтанки. Небо было голубым, ярким. Федор, стряхнув пепел, потянув к себе папку, недовольно взглянул на карту империи.

После заключения мира, еще весной, он приказал доставить себе списки британских пленных, на всякий случай. Супруга призналась, что один из ее родственников служил военным капелланом, а его жена была медицинской сестрой. Обмен пленными предполагалось завершить к концу лета. Федор хотел проверить, нет ли этих людей среди тех, кого надо было отправить в Британию. У него уже было несколько человек, которые согласились работать на Россию, за деньги, разумеется. Федор весело думал: «Может быть, и кого-то из дорогих родственников удастся перекупить». Фамилии Корвино он не нашел, но, пробегая глазами списки, замер. Он сцепил, зубы и просмотрел сопутствующие бумаги. Мисс Марта Бенджамин, девятнадцати лет от роду, взятая в плен у Малахова кургана, пропала из Симферополя, как сквозь землю провалилась.

– Дураки, - процедил Федор, хлопнув рукой по папке, - какие дураки у нас сидят на местах! Американка..., - он, на мгновение, закрыл глаза.

Жена, сколько пощечин он ей не отвешивал, утверждала, что ничего не знает. Она была беременна, чуть ли ни с первой брачной ночи, смешливо понял Федор, и он не хотел ее бить слишком сильно. Она только плакала и повторяла: «Никогда о ней не слышала. Пожалуйста, пожалуйста, не надо больше...»

Федор зацепился за то, что Бенджамин была сестрой милосердия. На одном из светских приемов, он, осторожно поинтересовался у вернувшейся из Крыма госпожи Бакуниной, не помнит ли она этой девушки. Жену, он, разумеется, в такие места не брал. Весь город знал, что госпожа Воронцова-Вельяминова, женщина скромная, домашняя, и набожная, предпочитающая молитву суетным развлечениям,

– Разумеется, Федор Петрович, - улыбнулась дама, - она была очень, очень способная. Даже господину Пирогову ассистировала на операциях. Я ее хотела забрать в Петербург, однако она прислала письмо, что больше не сможет приходить в госпиталь. Должно быть, - весело заметила Бакунина, расправляясь с пирожными на своей тарелке, - встретила какого-нибудь молодого офицера...

– Еще не хватало, чтобы она в Петербурге появилась, - зло подумал Федор, поднося к губам чашку с чаем.

Ему очень не нравилось, что его собственный брат и эта самая мадемуазель Марта исчезли из Крыма в одно и то же время. Федор не верил в такие совпадения, хотя, как он усмехался про себя, если бы ни, совпадение, он бы, не оказался в одном полицейском участке со своей будущей женой.

Когда Пирогов приехал из Крыма, Федор, несмотря на опалу великого хирурга, - императору не понравился его доклад о положении дел в армейской медицине, - пригласил врача осмотреть жену.

Они пили кофе в кабинете и Пирогов, затянулся сигарой: «Все в порядке у Евгении Александровны. К Рождеству ждите прибавления в семействе. Женщина она молодая, здоровая, сложена отменно. Все пройдет хорошо».

Жена сказала ему, что беременна, в первый же месяц после венчания. Федор тогда позволил ей прогулки, вместе с ним, разумеется. Они ходили по аллеям Летнего Сада. Жена молчала, опустив голову. Он, наставительным тоном, рассказывал ей что-то душеполезное, из проповедей отца Иоанна, или просто главу из Евангелия. Он заставлял ее молиться каждое утро, говоря, что долг жены и матери, воспитывать детей в духе христианских заповедей. Федор сам водил ее на службу по воскресеньям. Он знал, что в городе у него появилась нужная ему репутация, серьезного, ответственного человека, заботящегося о благе своей семьи и страны. Он вошел в состав комитета по судебной реформе, от Министерства Юстиции, и аккуратно посещал все заседания.

Федор выведал у Пирогова описание этой Марты. Разглядывая карту империи, он буркнул себе под нос: «И что? Телеграф у нас проведен только в Москву и Варшаву. Пока распоряжение до Сибири доберется, еще год пройдет. Конечно, - он придвинул к себе сводку из Кавказа и Туркестана, - я, все равно, отправлю приказ, но ведь на местах у нас истинные дуболомы сидят. Они его в папку сложат, и даже не вспомнят».

В газетах делали вид, что на окраинах империи все спокойно. Федор, после того, как Дубельт ушел в отставку, временно управлял Третьим Отделением. Он понимал, что на постоянный пост его не назначат, слишком он был молод. Однако будущий начальник, граф Шувалов пообещал ему руководство Третьей Экспедицией, контрразведкой.

– Надо будет постепенно забирать у Первой Экспедиции дела революционеров, - Федор поставил пометку в своем блокноте. Пока что, он надзирал и за печатью. Работы было много. Его величество распорядился постепенно готовить общественное мнение к принятию реформ. Разумеется, они не публиковали ничего того, что бы могло разубедить обывателя в силе российского оружия. После проигранной войны это было особенно важно.

В передовицах сообщалось, что Шамиль почти разгромлен, а туркестанские ханы покорны империи.