Чтение онлайн

– Вы и не спрашиваете, месье, - бронзовая бровь взлетела вверх: «Разве что только о музыке».

Она была и сама будто музыка, мучительно подумал Достоевский, провожая взглядом ее покачивающийся стан, в простом, черном платье. Ребенок шел рядом, женщина держала его за руку и говорила что-то, улыбаясь.

– Томск, - повторяла Марта, оглядывая из-под ресниц комнату. От дам удушливо пахло мускусом, по бумажным, засаленным обоям шныряли тараканы. Она играла в паре с Достоевским, даже не думая над ходами. Он оказался отменным картежником, общество здесь предпочитало вист. Для Марты, которую бабушка почти каждый вечер усаживала за карты, не составило бы труда обыграть всех за столом, однако она вела себя осторожно.

– Он понял, - Марта, едва повернув голову, глядела на жандармский мундир Павла Григорьевича, - понял, что я хорошо играю. А если он что-то подозревает? В доме ничего не найдут, как бы ни искали, но все равно это опасно. Надо уезжать, дальше. Кроме Федора Михайловича и жены его никто не знает, что я в Томск собираюсь. Федор Михайлович не донесет, никогда, а вот Марья Дмитриевна..., - Марта знала, что жена Достоевского его ревнует, об этом даже на базаре болтали.

– А Степушка?
– она приняла выигрыш: «Если я в Томск отправлюсь, как он меня найдет? Ему нельзя появляться, в городе, это все равно, что на смерть пойти. Взять Петеньку и на юг уехать? Первый казацкий отряд меня арестует».

– Вам, господа, это будет интересно, - заметил толстый майор, пожевав усы, раскуривая сигару, - сегодня казаки двоих татар привезли, перебежчиков. Те говорят, что Ахмар-хан близко. Он за зиму силы собрал, в Бухаре, как бы ни две тысячи человек у него под знаменами.

Дамы ахнули и стали креститься.

– Не волнуйтесь, - майор помахал рукой с едко дымящей сигарой, - мы ему навстречу не только конницу с пехотой отправляем, но и артиллерию. Болтаться этой собаке в петле, прошу прощения, - майор привстал и развел руками, - за такую прямоту.

Марта сжала зубы и услышала рядом вкрадчивый голос Павла Григорьевича: «Я бы мог вас проводить домой, Марфа Федоровна, после чая».

– Спасибо, - она приняла карты, - я сама доберусь, Павел Григорьевич.

Жандарм ухаживал довольно навязчиво. Он даже, непрошеным, появился во дворе дома Марты. Оглядев сохнущее на веревке белье, мужчина предложил ей: «Хотите к реке прогуляться, Марфа Федоровна? Погода отменная стоит».

Марта разогнулась. Она стирала, Петенька спал на крыльце, угревшись на солнце, вместе с котенком. Женщина сухо ответила, стряхнув с рук серую, мыльную пену: «Спасибо, сударь, однако я по дому занята, сами видите».

Офицер только провел рукой по напомаженным волосам и щелкнул каблуками сапог.

– Я могу Федору Михайловичу весточку для Степы оставить, - поняла Марта, - он передаст, обязательно.

Она вспомнила, как на той неделе, сидела за чаем у Достоевских. Марья Дмитриевна сослалась на мигрень и ушла из гостиной. Федор Михайлович, подождав, пока Марта раскурит папироску, задумчиво сказал: «В Томске, куда вы собираетесь, старец есть, Федор Кузьмич его зовут. Непростой человек, говорят. Отшельник, затворник, всю Сибирь исходил. Хотел бы я с ним повидаться».

– Степушка мне рассказывал, - подумала Марта, - того нищего так звали, что его младшего брата крестил. И он в Томске жил, когда Степушка там учился. Утешал его, в церкви с ним молился.

Муж упоминал о том, что младший брат проходил по делу петрашевцев. Марта, невзначай, спросила у Достоевского: «А тот юноша, студент, Федор Петрович, где он сейчас, не знаете?»

– Откуда?
– горько усмехнулся тот: «Меня с плаца Семеновского сразу в Сибирь отправили, одного, в закрытом возке. Федор Петрович, - Достоевский наморщил высокий лоб, - кажется, его после окончания университета в Пензу послали, по юридической части служить. Должно быть, он там и по сей день».

– Степа говорил, после допроса Федора в столице оставили, - сказала себе Марта: «Интересно». Больше она с Достоевским это не обсуждала.

Марьи Дмитриевны на вечере не было. У жены Достоевского опять разыгралась мигрень.

– Она у меня, - вздыхал Федор Михайлович, - нервная женщина, Марфа Федоровна. Счастья у нее в жизни мало было. Муж ее первый, покойный, пил, жили они в бедности..., Жалко ее, - Достоевский глядел куда-то вдаль и замолкал.

На улице была звездная, тихая, теплая ночь. Павел Григорьевич, посмотрев вслед тонкой фигурке в траурном платье, хмыкнул: «Очень молчаливая женщина. Странно, они обычно болтают, трещат..., А эта себе на уме, явно. Узнать бы, что на самом деле с ее мужем случилось. Может, и не тонул он. Может, она его отравила, и сбежала из своей Астрахани. Пока туда запрос пошлешь..., Но надо, - велел себе жандарм, - надо проверить, что там за Вороновы, - он вздохнул и посмотрел на свой хронометр: «Почти полночь, может, до завтра оставить?»

Он увидел Достоевского, что шел, засунув руки в карманы мундира, высоко вскинув голову: «Не стоит откладывать. Опять же, она со ссыльным бунтовщиком дружбу водит, с чего бы это? Паспорт у нее в порядке, я по книгам проверил..., На всякий случай, - решил Павел Григорьевич. Он широким шагом пошел к одноэтажному, каменному дому, где помещалось, областное, жандармское управление.

В приемной было тихо, караульный дремал, положив голову на стол. Услышав шаги, он вскочил и протер заспанные глаза: «Ваше превосходительство, вам письмо оставили!»

– Кто?
– Павел Григорьевич повертел маленький, захватанный конверт и принюхался. Пахло духами.

– Не могу знать, - отрапортовал солдат, - дама. Сказала, вам лично в руки.

Конверт был не подписан.

– Чаю мне принеси, - велел Павел Григорьевич и прошел к себе в кабинет. Он едва не застонал, оглядывая горы потрепанных папок, что громоздились на стульях. Офицер с отвращением вдохнул запах пыли. Его предшественник был человеком семейным, отсиживал на службе часы. Бумажные дела в канцелярии велись кое-как, а в последний год, и вовсе никак не велись. Кто же, перед выходом в отставку, о таком заботится?

Он отхлебнул скверного чая. Бюджет был скудным, а Павел Григорьевич откладывал деньги и не хотел тратиться на тот, что привозили из Китая. Распечатав письмо, закурив, жандарм присел на широкий подоконник.

Неизвестная дама, она не соизволила представиться, но почерк был женским, сообщала, что, на месте областной жандармерии она, дама, обратила бы пристальное внимание на купчиху Воронову. Та притворяется набожной вдовой, а на самом деле, дама даже поставила кляксу, от избытка чувств, сбивает с пути истинного верных мужей и отцов семейств. Ошибок в письме почти не было.

– С образованием, - жандарм потер крепкий подбородок и скомкал листок. «Ревнивица, - усмехнулся он, - впрочем, на эту Марфу Федоровну все дамы косо смотрят. Я сам видел. Уж больно она красивая, - Павел Григорьевич не выдержал и облизал губы.

– Надо запрос в Астрахань послать, - напомнил он себе, а потом жандарм замер. Опрокинув стакан с недопитым чаем, он ринулся к горе папок, что лежала на одном из стульев.

– Я видел это, видел, - Павел Григорьевич чихнул, пыль поднялась в воздух столбом, и заплясала в свете чадящей керосиновой лампы.