Чтение онлайн

– Господи, милый мой, где нам теперь отца твоего искать? Ах, Степа, Степа..., - Марта подперла изящную голову рукой. Бронзовые волосы были заплетены в косы. Она села на лавке, поджав ноги, и оправила домашнее, фланелевое платье. Война в Крыму закончилась. Марта узнала об этом еще в Гурьеве. Она, сначала, думала отправить письмо в Лондон, и добраться до Санкт-Петербурга. Золота у нее было достаточно. Марта одернула себя: «Степушка говорил. Всю корреспонденцию за границу перлюстрируют. Нельзя рисковать, нельзя появляться в больших городах, там жандарм на жандарме. Это здесь ко мне никто не прислушивается, да и с кем я говорю? На базаре, - Марта улыбнулась, - да с Федором Михайловичем и женой его. А там я сразу вызову подозрения, - она посмотрела на закатное солнце в окошке избы. «Хоть и нет у меня акцента, а все равно начнут вопросы ненужные задавать».

Марта решила добраться до Кантона. В Бомбей, одной, с ребенком на руках, было отправляться опасно. Она прочитала в «Санкт-Петербургских ведомостях», что в Индии вспыхнуло восстание. Газета была трехмесячной давности. Почта сюда, на окраину империи, доставлялась медленно, а телеграфа и вовсе не было.

– Там еще Бухара, - Марта сидела, положив упрямый подбородок на острые коленки: «Нет, надо за Байкал пробираться, а оттуда в Китай. Хотя в Китае тоже война. Но там англичане, там легче. А Степа..., - она, внезапно, ощутила мгновенную, рвущую сердце боль и велела себе не плакать.

Всю дорогу до Семипалатинска она смотрела на горизонт, ожидая увидеть конницу. Казаки говорили, что Ахмар-хан где-то рядом. Ночью обоз шел с факелами, ружья держались наизготовку.

– Он жив, - повторяла себе Марта, лежа в кибитке, слушая, как спокойно дышит Петенька, - Степа жив. Я знаю, я чувствую, пока мы вместе, смерти нет.

Она засыпала, натягивая на плечи грубое, шерстяное одеяло, целуя мальчика в теплую щеку: «Мы встретимся, и больше никогда, никогда не расстанемся».

Матрена Никитична, старушка-казачка, пришла, когда Марта переоделась в свое единственное парадное платье, сшитое портнихой в Гурьеве, из черного атласа. Она накинула на плечи драдедамовую шаль и вышла в летний, тихий вечер. С Иртыша тянуло прохладным ветром. Ночи в степи были еще зябкими.

Марта шла по пустынной набережной Иртыша, глядя на широкую, медленную реку. Женщина услышала сзади чьи-то легкие шаги. Он нагнал ее, и, сняв фуражку, поклонился: «Марфа Федоровна!»

– Добрый вечер, Федор Михайлович, - ласково ответила женщина. Достоевский был в форме прапорщика, рыжеватые волосы шевелил ветер. Они познакомились случайно, после Пасхи, когда Марта только приехала в Семипалатинск. Она стояла на базаре, рассчитываясь за яйца, тканый кошелек выпал на утоптанную землю, медь рассыпалась. Рядом с ней раздался робкий голос: «Позвольте мне, сударыня».

Он помог ей донести корзинку до дома и познакомился с Петенькой. Прощаясь, мужчина помялся: «Если вам скучно по вечерам, Марфа Федоровна, приходите к нам с женой. Общество здесь совсем простое, все больше в карты играют, однако у нас и фортепиано есть, и книги кое-какие».

Марта, сидя за чаем у Достоевских, улыбнулась: «Я ваш роман читала, Федор Михайлович, в Астрахани еще. «Бедные люди». Очень, очень хороший. Вы сейчас пишете что-нибудь?»

Достоевский вздохнул: «Пытаюсь, Марфа Федоровна. Я только с каторги вышел, как сами понимаете, мне надо, - карие глаза посмотрели куда-то вдаль, - надо подумать, обо всем этом...»

Он показал ей Евангелие, и погладил простую обложку: «Это мне жены декабристов подарили, в остроге еще, в Омске. Оно со мной все испытания прошло, Марфа Федоровна. Я никогда со словом Божьим не расстанусь». Марья Дмитриевна, жена Достоевского, была высокая, худая. Длинные, костлявые пальцы немного подрагивали. Женщина искоса, неприязненно, смотрела на Марту. Она поджала губы: «Вы, может быть, еще и пишете, Марфа Федоровна? Вы из семьи купеческой, как вышло так, что вы грамотная?»

Марта подняла прозрачные, зеленые глаза: «Я единственная дочь, Марья Дмитриевна. Батюшка мой овдовел. Мы с ним вдвоем жили, он мне учителей нанимал, из гимназии. Я даже на фортепиано, - Марта кивнула в сторону простого инструмента, - играть умею».

Она заметила, как Марья Дмитриевна смотрит на ее маленькие, хрупкие пальцы. Жена Достоевского внезапно потянулась и бесцеремонно схватила Марту за руку.

– Мозоли у вас, - хмыкнула та.

Марта улыбнулась тонкими губами: «Я, Марья Дмитриевна, прислуги не держу. Сама за сыном своим ухаживаю, сама и убираю. Конечно, - Марта убрала руку, - ладони у меня натруженные».

Достоевский остановился. Достав портсигар, он вопросительно посмотрел на Марту. Та кивнула. Мужчина чиркнул фосфорной спичкой и затянулся папироской: «Вы у меня спрашивали, Марфа Федоровна, пишу ли я? Знаете ли вы, - мужчина помолчал, - что такое на эшафоте стоять, с завязанными глазами, и ждать, пока выстрелы прогремят? Я через это прошел, Марфа Федоровна...- он осекся и отвернулся: «Дым в глаза попал, простите».

От нее пахло чем-то сладким, нежными, теплыми цветами, подумал Достоевский. Она была вся хрупкая, будто фарфоровые статуэтки, что он видел еще в Санкт-Петербурге, в витринах магазинов. Черная шаль укрывала стройные плечи.

– Платок у вас, - он заново раскурил папиросу, - платок, Марфа Федоровна, что это за ткань такая?

– Драдедамовый, Федор Михайлович, - Марта едва заметно улыбнулась: «Вы спрашивали уже».

– Драдедамовый, - пробормотал Достоевский и тряхнул головой: «Пойдемте. Я запомню, обещаю. Больше вам докучать не буду».

– Докучайте, - ее потрепанные туфли оставляли узкие следы в пыли: «Не стесняйтесь, Федор Михайлович, - Марта помолчала, - я уеду скоро, к родне своей, в Томск. Что вы насчет казни говорили, - Марта положила руку на обшлаг его мундира, и Достоевский вздрогнул, - я понимаю, все понимаю. Как мы в тот шторм попали, где муж мой утонул, - она перекрестилась, - у меня вся жизнь перед глазами прошла».

– Он Степушке ровесник, - вспомнила Марта, - ему тоже тридцать семь. Бедный, старше выглядит. Каторга никому здоровья не прибавляет.

У крыльца двухэтажного, деревянного дома, где жили Достоевские, он замедлил шаг: «Марья Дмитриевна к портнихе пошла. У нас сегодня гость, - мужчина развел руками, - новый начальник жандармский. Вызвал меня, как ссыльного, и в гости напросился. Не отказывать же ему. Тоже, - красивые губы дернулись, - книги мои читал. Достоевский отпер дверь и пропустил ее вперед, в неуютную, пахнущую табаком гостиную, с потертым ковром на полу, и простым столом:

– Знаете, Марфа Федоровна, я, как Петеньку вашего увидел, вспомнил, что мне рассказывали..., - Достоевский оглянулся. Марта, снимая шляпку, ласково попросила: «Вы сядьте, Федор Михайлович. Марья Дмитриевна, думаю, не в обиде будет, если я чай сделаю».

Она хлопотала за перегородкой. Достоевский сказал себе: «Словно птица. Птаха, перелетная, хрупкая, и голос этот...»

– Марфа Федоровна, - позвал он, - а вы никогда не пели? Не учили вас?

В Лондоне бабушка наняла Марте преподавателя из оперы. Тот прослушал ее и улыбнулся: «Отличное сопрано, мисс Бенджамин-Вулф. Вам на сцену прямая дорога».

– Нет, - донесся до него нежный голос. Достоевский, неслышно повторив: «Нет», размял в пальцах папиросу. Голос этот слышался ему по ночам, высокий, зовущий, с каким-то,- он не мог понять, каким, - незнакомым напевом, будто, - Достоевский просыпался и лежал, закинув руки за голову, смотря в деревянный потолок, - будто птица, запертая в клетке, тоскливо просила выпустить ее на волю.