Чтение онлайн

Она стояла, прислонившись к камину, все еще разглядывая кинжал, высокая, стройная, с падающими на плечи, темными волосами. Прозрачные, светло-голубые глаза были опущены к лезвию дамасской стали.

– Я с ней увижусь, - пообещал себе Макс, - в Америке. Она к тому времени замужем будет, в следующем году. Вот и хорошо, - он выпустил клуб дыма, - меньше затруднений.

Брат думал, что Макс начал с какой-то работницей из шахты, однако он ошибался. Эти девушки были товарищами. По мнению Макса, такое поведение не пристало между пролетариями. Он и рудокопов своей бригады всегда одергивал, когда те начинали обсуждать откатчиц. «Женщина, - говорил Макс, - такой же боец революции, как и мужчина. Позорно следовать примеру буржуазии и видеть в ней средство для удовлетворения похоти».

В шестнадцать лет, нанявшись на шахты в Буссю, в Валлонии, он соблазнил хорошенькую жену главного инженера. Мадам Франсуаза была много младше своего мужа и скучала в засыпанном угольной пылью, мрачном рабочем поселке.

– Это и есть правильный путь, - Волк увидел, на мгновение, шелковые простыни у нее на кровати. Она, целуя его руку, шептала: «Я так люблю тебя, так люблю...»

– Все эти буржуазные женщины, как Эмма Бовари - пустышки. Даже кузина Мирьям заражена религиозной косностью. Выходит замуж за человека, которого не знает, только потому, что он еврей. В новом обществе такого не будет. Моя задача, как революционера, просвещать их, делать из них полезных нашей борьбе людей. Хотя бы так, - он легко усмехнулся и, посмотрел на канал: «Давид идет. Что это он задержался?»

– С раввином занимался, - объяснила Мирьям.

Макс только вздохнул. На лестнице раздались шаги. Давид, оглядев гостиную, растерянно сказал: «Мирьям..., Там, в синагоге..., доктор Царфати прислал телеграмму, из Амстердама...»

– Что случилось?
– озабоченно спросила сестра.

– Нам надо ехать туда, - Давид провел рукой по своим темным, немного вьющимся волосам: «С папой и мамой плохо, Мирьям».

Ей снился огонь. Все вокруг пылало, стены домов рушились, дул раскаленный, несущий пепел ветер. Кто-то раскачивался в петле, в сером, хмуром небе виднелся пылающий шар. Она увидела дымные глаза матери. «Я бы все равно, - кусая губы, захрипела Авиталь, - все равно, не оставила бы Шмуэля, мама. Так нельзя, я люблю его, и он меня. Мы должны быть вместе».

Мать пожала плечами. Ее лицо было белым, непроницаемым. Она, наклонившись, приложилась щекой к лицу Авиталь. «Ей можно, - женщина ощутила, как изо рта течет струйка крови, - с ней ничего не случится. Как хорошо, как прохладно...»

– Я больше ничего не могла сделать, милая, - услышала она легкий вздох матери: «Прости меня, пожалуйста».

Ей стало зябко. Авиталь застучала зубами и увидела бесконечную, заснеженную равнину. Черная, большая птица вилась над торосами льда, она заметила темную тень где-то вдалеке. Протянув руку, женщина попросила: «Еще немножко. Потерпи, пожалуйста, потерпи...». Она услышала лай собак, крики.

– Потерпи..., - Авиталь ощутила прикосновение его сильных, таких знакомых пальцев.

– Как быстро, - Шмуэль закашлялся, - быстрее, чем у меня. У нее сердце отказывает. Господи, как хорошо, что мы из дома не выходили. Только в сад. Но это не страшно, здесь все сожгут. Как хорошо, что к трупу, на корабле, кроме меня, никто не прикасался.

Он сам убрал тело в кожаный мешок и проследил за тем, как его сожгли. У матроса не было родственников, судя по записям капитана «Принца Виллема». Даже если бы и были, все равно, по санитарным правилам тела скончавшихся от неизвестных болезней предавались огню.

В спальне было темно. Ставни Шмуэль захлопнул в день, когда Авиталь, проснувшись, потянулась: «Голова что-то болит. И, кажется, у меня жар. Что скажет профессор Кардозо?». Она, лукаво, взглянула на мужа, а потом, испуганно, прошептала: «Шмуэль..., Шмуэль..., почему ты на меня так смотришь?»

У него сыпь появилась через день после этого. Он закрыл все окна и задвинул засов на двери: «Послезавтра я должен встречаться с доктором Царфати. Если я к нему не приду, он забеспокоится и сам сюда явится. Все будет хорошо, он даст знать детям».

Она лежала на кровати, обессилено, тяжело дыша: «Слава Богу, в школе каникулы. Шмуэль, а если выйти, если позвать кого-то...»

Пахло кровью и нечистотами, в комнате стояли тазы. Шмуэль, сидел рядом с ней, держа ее ладонь, сам чувствуя, как его бьет лихорадка: «Нельзя. Нельзя выходить, милая. Может быть, я ошибся, может быть, она передается по воздуху..., - он нашарил трясущейся рукой салфетку и вытер кровь с ее лица.

Шмуэль оглянулся: «Мои записи, с корабля..., Они здесь. Ничего, - мужчина нашел глазами саквояж с инструментами, - ничего. Надо все сделать внизу, зажечь свечи..., Они услышат, через дверь. Я посплю, я так устал, так устал...- он вытянулся на постели, и положил руку на лоб Авиталь. Жар сменился холодной испариной.

– Холодно, - Шмуэль закрыл глаза. Он потянул на себя массивную, железную дверь и отпрянул. Яркий, белый свет бил прямо ему в лицо. «Операционная, - он осмотрелся, - только почему так светло? Это не газовые фонари, что-то другое».

Блестящий, серый стол был прикрыт холстом. Шмуэль увидел смуглую, крепкую руку, и нахмурился: «Татуировка. Почему там цифры, для чего?». Из-под холста донесся слабый стон, ткань зашевелилась. Он, даже не думая, взял скальпель из лотка с инструментами. Рука откинула холст: «Нет!
– успел подумать Шмуэль, - нет, не верю, не бывает такого!». Он взглянул в темные глаза, того, кто стоял рядом. Шмуэль вонзил скальпель в руку человека. Вена вскрылась, забил фонтан крови и Шмуэль вздрогнул. Он очнулся и увидел, как жена, выгибается на кровати. Ее тошнило той самой кровью, и еще чем-то, вязким, почти черным. «Некроз желудка, - понял Шмуэль, - надо запомнить. Потом продиктовать детям. Но я еще на вскрытии все увижу, конечно. Надо дожить, - велел он себе.

– Шмуэль..., - ее голос был почти неслышен, - Шмуэль, обними меня..., Я так тебя люблю, так люблю..., Я видела маму, она мне велела уходить..., Но я бы все равно...- испачканные кровью ресницы зашевелились, - не ушла, милый..., не оставила бы тебя.

– Интересно, - Шмуэль положил пылающую, растрепанную голову жены себе на плечо, из-под ее закрытых век сочилась кровь, - неужели обезьяна - это и есть хозяин болезни? Вряд ли. Папа умер от клещевой лихорадки. Наверное, какое-то насекомое. Вскрыть бы тех обезьян, конечно. Но при клещевой лихорадке выделения больного не заразны, а здесь..., - он вспомнил сбитые простыни на кровати и ее задыхающийся голос: «Еще! Так хорошо, так хорошо, милый...»

– Здесь опасны любые выделения, - напомнил себе Шмуэль. Авиталь захрипела, забилась. Он, прижавшись к искусанным губам, дыша за нее, уловил: «Дети..., пусть счастливы будут, Господи..., Люблю тебя...».

Он зашептал: «Шма». Жена уже не могла говорить. Уложив ее обратно на кровать, он взял в руки изуродованное багровой сыпью лицо: «Люблю тебя, милая».

– Сил бы хватило ее вниз донести, - Шмуэль попытался встать и почувствовал, что его шатает.

Мужчина взглянул на щель в ставнях и заметил отблеск какого-то огня.

– Хорошо..., - он постарался поднять труп жены на руки. На площадке Шмуэль прислонился к стене, и решил: «Сначала свечи, инструменты, а потом она. Ты сможешь, ты обязан, это твой долг. Как мама поступила с отцом».

В передней, зажигая свечи, он услышал стук в дверь и крик: «Папа! Мамочка! Кто-нибудь!»

– Хорошо, - улыбнулся Шмуэль. Борясь с головокружением, хрипя, он отозвался: «Давид! Мирьям! Я сейчас буду вам диктовать, все записывайте!»

Дом был оцеплен нарядом королевской полиции, набережная Принсенграхта перегорожена деревянными барьерами. Доктор Царфати встретил их на мосту. Приподняв шляпу, он поклонился: «Профессор Кардозо не пришел на нашу встречу сегодня утром...- он указал на горящие факелы, - я сразу прибежал сюда».