Чтение онлайн

Они успели на последний поезд из Лейдена в Амстердам. Мирьям стояла, расширенными глазами глядя на пустую набережную, на пожарную баржу с помпой, что была пришвартована около дома. Холодный ветер с Эя развевал ее темные косы.

– Что случилось..., что случилось, доктор Царфати?
– Давид взял сестру за руку.

– Профессор Кардозо, - врач вздохнул, - как он мне сказал, через дверь, заразился какой-то африканской лихорадкой. Он вскрывал труп, в порту, неделю назад, - Царфати помолчал: «Госпожа Кардозо тоже заболела. Это очень опасно, профессор Кардозо объяснил мне. Как чума».

– Анри, - шепнул Макс, - почему так?
– он кивнул на пожарные телеги со шлагами, подведенными к помпе.

Анри стоял, молча, а потом вздохнул: «Это протокол, Макс. Так делают при чуме, холере, любом заразном заболевании. Тем более, - юноша помолчал, - том, что неизвестно науке. Побудь с кузиной Мирьям, пожалуйста, - попросил он, доставая из кармана сюртука блокнот, - мы с кузеном Давидом пойдем туда, - он указал на парадную дверь дома.

– А зачем блокнот?
– смола с фонарей капала на булыжники набережной. «Какая ночь звездная, - вскинул голову Макс, - и тепло, наконец-то. Хотя нет, это от огня жарко».

– Дядя Шмуэль...- Анри все смотрел на дом, - если он в сознании, конечно, наверняка, захочет нам что-то продиктовать, об этой болезни. Он врач, так положено.

Мирьям сжала зубы и раздельно сказала: «Я здесь не останусь». Она подхватила подол простого, темного, шерстяного платья, и зашагала к входу.

Шмуэль, наконец-то, донес жену вниз. Он опустился на колени, задыхаясь, и крикнул: «Вы здесь?»

– Папа!
– донесся до него голос дочери: «Папочка, милый, что с мамой...»

– Надо сказать, - велел себе Шмуэль: «Они поймут, они такие, как я...»

– Мамы..., - он открыл саквояж с инструментами, - мамы больше нет, милые..., Она не страдала, обещаю вам. Давайте, - Шмуэль закашлялся. Сняв пропотевшую, испачканную рвотой и кровью рубашку, он вытер лицо:

– Давайте быстрее, я не уверен, что смогу...- он взял скальпель.

Он диктовал, прерываясь, борясь с желанием закрыть глаза и лечь ничком, на персидском ковре, рядом с телом жены.

Они сидели на каменных ступенях крыльца, прислушиваясь к слабому голосу, записывая. Давид одной рукой вытирал слезы. Анри вспомнил: «Дядя Шмуэль мне рассказывал, как его отец умирал, в Америке. Жена дяди Давида сама делала вскрытие. И он, сейчас..., Я бы так не смог, никогда не смог...»

Мирьям писала, чувствуя, как капают слезы на ее блокнот, а потом отец захрипел: «Не могу больше..., Все, милые, будьте..., будьте счастливы, пожалуйста. Как мы с мамой..., Давид..., кадиш..., - Мирьям, наконец, разрыдалась, опустив голову в колени. Она услышала, как брат стучит в крепкую, дубовую дверь: «Папа! Папа, милый...»

– Делайте то, что велит долг, - велел отец слабеющим голосом. Давид, убрав блокнот, посмотрел на дом: «Здесь палисадник вокруг. К соседям не перекинется».

Он поднял сестру со ступеней: «Пошли». На мосту, Давид, обернувшись, увидел старый дом Кардозо, на противоположной стороне Принсенграхта. Он почувствовал, как сестра берет его за ладонь:

– Надо потом, - запинаясь, сказала Мирьям, - потом сад сделать, Давид, и подарить его городу. В память мамы и папы. Обещай мне, что сделаешь. А ты, - она вздохнула, - можешь там жить, - девушка кивнула на дом Кардозо.

– Дом Ворона, - Макс смотрел на пожарных, что обливали смолой стены. Пламя весело рванулось вверх.

Давид и Мирьям стояли на мосту, оба высокие, вровень друг другу, держась за руки. Крыша горела, столб огня поднимался в ночное небо. Мирьям вспомнила, как они с братом сидели на зеленой траве, среди роз, как мать и отец смеялись, играя с ними, как кружились чайки над черепичной крышей.

– Ибо прах ты, и в прах возвратишься, - одними губами прошептал Давид. Закрыв глаза, он услышал гудение костров, металлический лязг дверей и чей-то низкий, протяжный крик. Горло перехватило, он закашлялся и ощутил вкус гари на губах. Ветер нес горячий, серый пепел прямо им в лицо, на темную воду канала, где отражался багровый, яростный огонь, пожиравший дом.

По широкой, не замощенной улице пылили телеги, звонили колокола строящегося Воскресенского собора. На базарной площади блеяли овцы, били крыльями куры. Рынок разъезжался. Маленькая, хрупкая женщина в траурном платье из черной китайки и скромной шляпке, с плетеной корзинкой в руках, перекрестилась, пройдя мимо паперти церкви. Завернув за угол, миновав простую, с одним минаретом мечеть, она зашла во двор невидного домика.

Высокий, крепкий, рыжеволосый мальчик, в шароварах и рубашке, сидел на крыльце, играя с котенком.

– Мамочка!
– обрадовался ребенок: «Мамочка пришла!»

Марта опустила корзинку. Устроившись рядом, взяв Петеньку на колени, она потерлась носом о рыжий, теплый затылок. «Пришла, - шепнула женщина, - сейчас пообедаем, помоемся, и будешь спать. Вечером Матрена Никитична с тобой посидит. Мамочке надо в гости сходить».

В Семипалатинске, Марта стала говорить на людях. Она занималась каждый день, во время долгого пути с казацким обозом, через степь, на восток, у себя в кибитке, когда Петенька спал.

– Повезло, - она согрела воду в печи, - что Петенька только здесь бойко болтать стал. Раньше-то лепетал, несколько слов всего.

Теперь говорить ей было не опасно, акцента у Марты уже не осталось.

Марта начала учить сына читать, по Пушкину. Раздев мальчика, моя его казанским мылом, Марта бросила взгляд на половицы в горнице. Петя смеялся и разбрызгивал воду. Тайник был сделан отменно. Она сама трудилась над ним, две ночи, при свечах, уложив Петеньку. Марта спрятала туда суму с американским паспортом, медальоном, тремя фунтами золота, и оружием. Блокнот Лавуазье был вложен в томик Достоевского. Марта вздохнула: «Автограф бы взять. Нет, слишком опасно. Жаль, где я еще Федора Михайловича увижу?»

Для всех она была Марфой Федоровной Вороновой, вдовой, купчихой из Астрахани. Зарегистрировавшись у местного урядника, она сказала, что в городе проездом, и направляется в Томск, к родственникам. Томс давно пришел ей в голову. Марта вспомнила, как Степушка рассказывал ей о городе, где он вырос. «И месье Менделеева - она завернула Петеньку в холщовое полотенце, и стала нежно вытирать, - тоже не встречу».

Марта лежала рядом с мальчиком на широкой лавке, напевая колыбельную о котике. Петенька заснул. Женщина, вздохнув, перекрестила его: