Чтение онлайн

Он поднялся и прошелся по дубовым половицам. В открытое, большое окно были видны стены строящегося собора, над городом несся колокольный звон. «Старцы, - Озерский усмехнулся, - ладан, иконы…, Нет, чтобы училище горное основать». На покрытом зеленым сукном столе лежала стопка бумаги. До назначения в Томск, он начал работать над русским переводом «Аналитической химии» Берцелиуса. Озерский посмотрел на карту губернии и едва не зажмурился. Она простиралась от Полярного круга до границы с Китаем. «Какие переводы, - кисло подумал генерал, - года через два-три крестьянская реформа начнется. Надо будет людей, приписанных к заводам, освобождать…Руки бы до всего дошли, - он выдохнул дым и вернулся за стол. Оглянувшись на закрытую дверь, Озерский снял с цепочки для часов ключ и открыл ящик.

Эти книги он нашел еще юношей, в библиотеке Горного Института. Они были засунуты на самую пыльную, самую дальнюю полку. Озерский, стоя с ними в руках, услышал тихий голос старика библиотекаря: «Забирай. Я их спрятал, - библиотекарь закашлялся, - как после бунта декабристов жандармы сюда явились. Не знаю, - он погладил рукой переплеты, - есть ли еще в империи экземпляры. Сожгли все, кажется».

Озерский посмотрел на фамилию авторов: «А кто такой, - он поднял серые глаза, - Федор Петрович Воронцов-Вельяминов? Это отец его?
– он указал на сборник статей в бумажной обложке, - отец Петра Федоровича? Он тоже ученый был?»

Бледные губы библиотекаря искривились в усмешке: «Лучший геолог российский прошлого века. Военный инженер, с генералиссимусом Суворовым в Альпах сражался. Чертов мост, его рук дело. На войну с Бонапартом добровольцем пошел, хотя ему седьмой десяток был, в то время. Под Бородино ранили его. Он здесь, - старик повел рукой, - преподавал».

– А почему его на доске нет?
– Озерский вспомнил мраморные таблички в парадном вестибюле института.

Библиотекарь оценивающе посмотрел на него: «Ты той осенью поступил, в двадцать шестом году. Летом, когда институт закрыт был, приехали, табличку сняли и увезли. Вернули без его имени. И книги все сожгли, и его, и сына».

Старик зашаркал к выходу. Озерский, прижимая книги к груди, спросил: «А что с ним стало, с Федором Петровичем? И с Петром Федоровичем, сыном его, что случилось?»

– Сын сгинул за Байкалом, - услышал он удаляющийся голос, - а Федор Петрович пропал, с женой своей. И все, и ничего я тебе не говорил, а ты ничего не слышал.

– Не слышал - Озерский достал «Размышления об истории Земли».

– В прошлом веке была написана, - он полистал истрепанные страницы, - а читается, как новая. И Петр Федорович об электрическом телеграфе говорит, а ведь больше тридцати лет назад это было. Озерский знал, что декабрист Воронцов-Вельяминов похоронен в Зерентуе.

– Могилу бы в порядок привести, - он открыл блокнот, - сейчас разрешают тем, кто выжил, вернуться в Россию. А кто выжил?
– он посмотрел на свои записи и горько подытожил: «По пальцам пересчитать можно». Он, внезапно, закрыл глаза и увидел перед собой ту женщину, маленькую, хрупкую, в траурном платье.

– Как лилия между тернами, - пробормотал он: «Господи, да что это со мной, я женатый человек, у меня дети…, Зачем я все это затеял…, - он вспомнил зеленые, прозрачные глаза: «Когда доставят сведения о ней, просто напишу письмо, - решил Озерский, - не стану навязываться, это недостойно человека чести…, - он вздрогнул и услышал стук в дверь.

Прочитав записку, пролистав ее паспорт, он велел жандарму: «Зови!» и подошел к большому зеркалу. «Неужели, - растерянно пробормотал Озерский, - неужели, я ей понравился? Я ее на двадцать лет старше. Господи, как неудобно, она заметила, что я на нее смотрел? Или не заметила? Но ведь она написала, что видела меня в церкви…»

Марта поднималась вслед за жандармом по лестнице и вспоминала смешливый голос бабушки: «Учись наносить упреждающие удары. Ты всегда должна быть на шаг впереди. Так Наполеон поступал, - бабушка положила сухую ладонь на раскрытый военный атлас: «Но Кутузов его переиграл. Сдал Москву и Наполеон растерялся, не знал, что ему дальше делать. Так же и ты, - она погладила Марту по бронзовой голове, - если твой противник растеряется, тебе легче будет».

– Я ему понравилась, - улыбнулась Марта, оказавшись у двери кабинета: «Сразу видно было. Вот и хорошо. Этим тоже надо уметь пользоваться».

Потом все было просто. Она сидела, держа в руках чашку с отменным кофе, от губернатора пахло лавандой и хорошим табаком, он не сводил глаз с ее взволнованного, бледного лица. Марта, проникновенно, говорила о том, как ее покойный отец, хоть и был купцом, но ценил образование. Она вспомнила музей в Барнауле, и вытерла слезу простым платком: «Мой сыночек, ваше высокоблагородие, хоть ему и три года всего, радовался тому, что может богатства нашей земли увидеть. Я бы так хотела, - страстно сказала Марта, - так хотела, чтобы в Сибири, если я решила здесь обосноваться ….

– Обосноваться, Марфа Федоровна?
– с надеждой спросил Озерский.

Она подняла тонкую руку: «Подождите, прошу вас. Я путаюсь, я не привыкла говорить перед таким высокопоставленным лицом….»

Губернатор, послушно, закрыл рот.

– Я бы хотела пожертвовать, - зеленые глаза посмотрели на него, - пожертвовать, ваше высокоблагородие, на развитие образования в Сибири. И я дала обет, там, в церкви - Марта перекрестилась, - построить храм, в самом глухом, самом отдаленном месте. Я хочу, чтобы все, каторжники, инородцы, могли слышать слово Божье, ваше высокоблагородие. Я поговорила, после заутрени, мне сказали, что за Байкалом такие места. Туда я и поеду, а потом вернусь, - решительно заключила Марта, - сюда, в Томск.

Лицо губернатора осветилось таким счастьем, что Марте даже стало его жалко. Она вынула из ридикюля пачку кредитных билетов и положила их на стол: «Это на гимназию, на музей…, И, пожалуйста, - она всхлипнула, - пожалуйста, не надо упоминать моего имени. Мой отец всегда творил благие дела тайно, ваше высокоблагородие, так нас учит Иисус. А я вернусь, - ласково сказала Марта, - возведу церковь, и вернусь».

– Она вернется, - радостно подумал Озерский, подписывая распоряжение о беспрепятственном проезде купчихи Вороновой Марфы Федоровны, и ее сына Петра на все алтайские и забайкальские заводы. «Прошу оказывать подательнице сего, - закончил Озерский, - всемерное содействие. Госпожа Воронова и ее сын находятся под покровительством томского губернатора».

Марта, убрала бумагу в ридикюль: «Любой исправник, увидев это, даже не посмеет мой паспорт попросить».

Жандарм принес еще кофе. Озерский, вдыхая запах жасмина, исподволь любовался ее изящной, в простом, высоком ботинке ногой:

– Нет, нет, ты слышал. Она религиозная женщина, она дала обет…Ты образованный человек, так не поступают. Потом, когда она вернется в Томск, ты за ней и начнешь ухаживать, как положено, - велел он себе: «Но какая она все-таки красавица». Марта заметила взгляд Озерского. Опустив ресницы, женщина призналась: «В Барнауле, в музее, ваше высокоблагородие, я поняла, что так мало знаю! Вы все эти книги прочитали?
– восторженно добавила женщина, обводя глазами кабинет.

Озерский покраснел. Она, робко, попросила: «Расскажите мне, ваше высокоблагородие, что-нибудь…, Только я боюсь, что не пойму, у меня совсем нет образования, - женщина скромно опустила глаза.

Он говорил и думал: «Господи, неужели? Как это, у Тютчева: «О, как на склоне наших лет, нежней мы любим, и суеверней…, Продлись, продлись, очарованье…Я буду ее ждать. Она непременно вернется и станет моей, я уверен».

Женщина ушла, а Озерский еще долго сидел, блаженно улыбаясь, вспоминая ее тихий, ласковый голос, ее легкую улыбку, всю ее, будто светящуюся, излучающую спокойное тепло.