Чтение онлайн

– Почему?
– спросил себя Степан, пережевывая сухари: «В Семипалатинске, Федор Михайлович мне не сказал, из-за чего Марта жандарма застрелила. Приказ пришел, об ее аресте…, Наверняка жандарм ее к себе вызвал, там она его и убила. А что там случилось?
– Степан поморщился, такой мгновенной, острой была боль где-то внутри: «И губернатор здешний…, А если…, - он понял, что не может, совсем не может об этом думать.

Он так и сидел, с ложкой в руке. Федор Кузьмич, ворчливо сказал: «Дурак ты, Степушка. Жена твоя тебя больше жизни любит. Тебя и сыночка вашего. Петенька уже читать умеет, показывал мне. Ты помни, - он забрал сухари, ложку и вложил Степану в руку луковицу, - помни, пока вы вместе, смерти нет».

Степан покраснел. Федор Кузьмич поболтал ложкой в тюре: «Я тебе рясу монашескую отдам. Ты повыше меня будешь, - он окинул Степана взглядом, - и в плечах шире, но ничего, сойдет, - старик усмехнулся и деловито велел: «Форму твою солдатскую мы сожжем, бумаги тоже. Есть они у тебя?»

Степан кивнул. «Напишем письмо, - старик рылся под лавкой, - что ты инок монастыря здешнего, идешь за Байкал по обету».

– А вы писать умеете?
– удивился Степан. Старик вытащил простую шкатулку и перебрал листы: «Умею, Степушка. Вот, - он показал на бумагу, - записываю кое-что».

– Это шифр, - понял Степан. Он помолчал: «Федор Кузьмич, я знаю, вы моего младшего брата крестили, там, на руднике…Вы мне только скажите, - лазоревые глаза мужчины закрылись, как от боли, - с Федей все хорошо? Может быть… - Степан замялся.

Старик вздохнул: «Хорошо, милый». Он посмотрел на мужчину и решил: «Не стану ему ничего говорить. Если увидятся они с братом, он и сам все поймет, а не увидятся, так тому и быть. Другой, совсем другой…, - Федор Кузьмич, незаметно, покачал головой: «Почему? Не узнаю я этого».

Ему хотелось рассказать своему крестнику, как тогда, в Санкт-Петербурге, летом, он увидел во сне черноволосую, высокую женщину, увидел ее мутные, серые глаза. Съежившись, закричав от животного, непреодолимого страха, он забился в угол опочивальни. Женщина сказала: «Выбирай. Либо ты выживешь, и умрешь в безвестности, и тогда за тебя погибнет твой родственник, либо погибнешь ты».

– И я выбрал, - Федор Кузьмич медленно, аккуратно писал: «Трус, какой я был трус. Если бы я остался - он взглянул на своего крестника, - ничего бы этого не было. Все бы выжили, все. И она…, - старик вдохнул запах роз, и представил себе огромные, черные, как ночь глаза: «Она бы тоже жила. Я их всех убил. Но я свою вину,- он подписался игуменом монастыря, - искуплю».

– Прямо сейчас и пойдешь, - Федор Кузьмич, передал ему бумагу: «В церкви той помолись, и уезжай отсюда, Степа. К жене своей, к ребенку. Уезжай и забудь, - старик повел рукой, - обо всем этом».

– Кто вы?
– внезапно, спросил Степан: «Почему вы оказались там, в Зерентуе? И потом, в Томске, я вас помню. Вы все время здесь были, пока я учился».

Старик взял в руки грубую, черную рясу: «Сапоги свои оставь. Они хоть у тебя и солдатские, но присматриваться никто не будет. Борода, - он наклонился и быстро, нежно, провел рукой по щеке Степана, - скоро отрастет. Все будет хорошо».

– Кто вы?
– повторил Степан, поднимаясь. Они стояли друг напротив друга, оба высокие, широкоплечие. Степан подумал: «Какая выправка у него хорошая. И глаза, эти глаза…Господи, я все забыл, но ведь было что-то, было… «Сурок», Бетховена, я играл «Сурка»…, Мне еще пяти лет тогда не исполнилось».

Старик, поцеловав его в лоб, перекрестил: «Иди, сыночек, - попросил он, - иди, милый. Помни, твоя земля там, где они, любимые твои. Иди за ними, и больше никогда не расставайтесь».

Степан взял его за руку: «Пожалуйста. Как тогда, как тогда…., - он сглотнул и ощутил большую ладонь, что гладила его по голове. Он расплакался, уткнувшись лицом в крепкое плечо старика. Тот все стоял, обнимая Степана, покачивая его: «Не надо, сыночек, не надо, милый. Все пройдет, все будет хорошо».

– Ты только не говори никому, - услышал он голос старика: «Даже Марфе Федоровне своей, сыночек».

– Все равно никто не поверит, - подумал Степан и взял у него рясу. Когда он переоделся, и закинул на плечо суму, он, было, открыл рот.

– Ты, наверное, хочешь спросить, почему?- голубые, немного поблекшие глаза старика, подернулись грустью.

– Нет, - Степан все смотрел на него, не отрываясь, - нет, ваше…Федор Кузьмич, не хочу. Мы с Марфой просто, - мужчина помолчал, - всегда будем вас помнить, сколь мы живы. И дети наши тоже.

Он склонил рыжую голову и поцеловал натруженную, в мозолях руку.

Степан уходил на восток, по мосту через Ушайку. Оглядываясь, он все видел старика. Тот стоял у калитки флигеля и махал ему. Степан свернул на большую дорогу и перекрестился, глядя прямо перед собой: «Осталось совсем немного». Черная точка удалялась, а потом и вовсе пропала на бескрайней равнине, освещенной закатным, низким солнцем.

На утоптанной земле церковного двора были сложены распиленные доски. Кирпичные стены поднимались вверх. Батюшка Никифор, маленький, крепкий, с густой бородой, весело сказал: «Остались бы и после освящения, Марфа Федоровна. Медовый Спас скоро, пост начинается…, Куда от праздника Божьего ехать?»

Марта стояла, смотря, как строители копошатся на крыше. Полы в церкви были уже настелены. Батюшка перекрестился: «Господи, как нам благодарить ее? Истинно, душа христианская. И погост в порядок привели. Теперь не стыдно любому начальству такой храм показать».

Женщина увидела два красивых, гранитных креста, сразу за церковью. Они лежали рядом, Петр Федорович и Евгения Петровна. Марта заказала медные таблички и ограды. Она вздохнула, сидя за чаем у батюшки: «Теперь, отец Никифор, у вас в церковь весь поселок поместится». Поселка было, сотня каторжан, их держали в отдельно стоящем, каменном здании тюрьмы, и несколько сотен приписных крестьян, с женами, бурятками и монголками. Кроме лавки, чайной, где пили водку, и крохотного почтового отделения, в одном домике с жандармерией, здесь больше ничего и не было. Все вокруг покрывал налет серой, свинцовой пыли. Марта ходила по грязным улицам, и вспоминала тихий голос бабушки:

– Юджиния у Бетховена училась, милая, при королевских дворах играла. А потом…., - бабушка махнула рукой. Поднявшись, она подошла к окну. Женщина затягивалась папиросой, глядя на осенний, тихий сад, на пышные, увядающие розы. «Я на ее могиле, - голос женщины был сухим, - прощения просила. Надо было мне дочь свою увезти из России, и внука тоже. И Теодора с Тео».

– Они бы не уехали, - робко заметила Марта: «Вы сами говорили…»

– Говорила, - согласилась старая женщина. Она помолчала: «Не уехали бы. И все равно, каждый день, с тех пор, как я дочь мою за Байкал проводила, я об этом вспоминаю. Надо было мне самой умереть, а их спасти, милая. Ничего, - Марта вернулась в кресло и взяла карту Сибири и северного Китая, - ничего, - тонкие губы улыбнулись, - ты все сделаешь».

– Сделаю, - повторяла себе Марта, сидя в приемной у начальника каторжной тюрьмы. Толстый капитан расплылся в улыбке, увидев письмо томского губернатора. «В Чите мне сказали, - Марта посмотрела на него искренними, зелеными глазами, - ваше благородие, что на рудниках, церквей не хватает…»

Капитан откашлялся и покраснел. Церковке в Зерентуе было полвека, и она именно что дышала на ладан. «Конечно, Марфа Федоровна, - уважительно заметил жандарм, - если вы обет дали, то дело богоугодное. Мужиков у нас много, они быстро церковь возведут».