Чтение онлайн

– Здесь шестьсот тысяч человек живет, - вспомнил Стивен, поднимаясь по отделанной мрамором лестнице в свои комнаты, - не иначе, как Господь позаботился о том, чтобы я Юджинию встретил. Ничего, я ее увезу отсюда, обещаю.

В гостиной горел камин, в спальне была перестелена кровать. Он прошелся по номеру. Все метки, что он оставлял в своих вещах перед уходом, были на месте. Стивен достал из гардероба красного дерева саквояж, и взял кортик. Джон запретил ему брать в Россию оружие, однако капитан Кроу, собираясь, только пожал плечами: «Я без него никуда не поеду».

– Мы с вами справимся, - подмигнул он наядам и кентаврам. Достав папиросы, Стивен позвонил, попросив в номер кофе и французские газеты.

За окном отдельного кабинета в ресторане Донона, на Благовещенской площади, зажигались фонари. Унесли закуски, блюдо с нормандскими устрицами, розовую лососину, серебряный бочонок с черной икрой. Над фарфоровыми тарелками поднимался легкий пар. Они ели суп-пюре из индейки с трюфелями.

– Еще ростбиф, - предупредил Федор молодого человека, что сидел напротив, - с фуа-гра, сыры, ванильный сорбет, кофе и сигары, конечно.

Юноша был в штатском, скромном, но хорошо скроенном, сюртуке из английской шерсти. Федор развернул накрахмаленную салфетку. Бриллианты на его запонках блеснули радужным сиянием. Он подмигнул юноше:

– Иван Иванович, поверьте мне, мы всегда будем за вашей спиной. Что вы к нам сами пришли, этого вам Россия не забудет. Не рискуйте, просто доставляйте те сведения, которые сможете добыть. Чернышевский вам доверяет?
– он зорко взглянул на молодого человека.

Тот кивнул светловолосой, аккуратно подстриженной головой:

– И он, и братья Серно-Соловьевичи. Федор Петрович, - юноша неуверенно откашлялся, - организации еще нет, это все одни разговоры. Чернышевский получает корреспонденцию из Лондона, из Европы, из Брюсселя и Кельна, от тамошних радикалов. Однако с нами он делится только некоторыми деталями, - юноша покраснел: «Он хочет назвать комитет «Земля и Воля».

Федор пролистал страницы красивого, испанской кожи блокнота и погрыз свою фаберовскую ручку с золотым пером: «Не страшно, Иван Иванович. Думаю, Чернышевский рано или поздно будет с вами откровеннее. А что поляки, - спросил он юношу, - есть у вас какие-то связи с инсургентами?»

Шамшин подался вперед: «Федор Петрович, далеко ходить не надо. Есть слухи, что в столице, организован тайный комитет из числа польских офицеров, что служат в Генеральном Штабе. Якобы их возглавляет капитан Сигизмунд Сераковский».

Федор помрачнел: «Спасибо, Иван Иванович, мы с этим разберемся. И помните, если мы с вами будем встречаться в обществе, то я начальник управления эмеритальной кассы. Все же вы тоже по юридическому ведомству служите».

Шамшин улыбнулся: «Конечно, конечно, не беспокойтесь, Федор Петрович».

Шамшин жил с парализованной матушкой, ему надо было еще добраться на Васильевский остров и отпустить сиделку. Выдав осведомителю тридцать рублей золотом, взяв расписку, Федор велел принести крепкого кофе с кардамоном. У Донона его варили в песке, по-турецки.

Он обрезал сигару серебряной гильотиной и прикурил от свечи.

Сераковского уже арестовывали, больше десяти лет назад, когда он учился в университете и создал там подпольный кружок литовской молодежи. Его сослали в Оренбург, рядовым. «А потом, - ядовито сказал Федор, - позволили вернуться в столицу, окончить Академию Генерального Штаба, и дослужиться до капитана».

Он справился в своем блокноте:

– Военно-уголовный статистик. В прошлом году его отправили за границу для ознакомления с тюремным делом в Западной Европе. Наш либерализм, воистину, не знает пределов. Вместо того, чтобы прогнать эту польскую мразь сквозь строй и зарыть на погосте, за казенный счет позволяем ему встречаться с европейскими радикалами. Он, наверняка, и Гарибальди видел, и этих, - Федор выругался, - моих брюссельских родственников, казначеев революционного движения. Только пришлите сюда кого-нибудь, только посмейте. Обещаю, живым он из Санкт-Петербурга не уедет.

Он решил вернуться на Фонтанку и порыться в картотеке. Нужен был лояльный офицер, лучше из украинских униатов, которого можно было бы перевести в Генеральный Штаб и поставить следить за Сераковским и его дружками. У Федора были агенты-католики, однако он им не доверял. Федор знал, что любой поляк или литовец все равно смотрит в сторону Запада.

– Польша вспыхнет, - он шел по легкому морозцу через Исаакиевскую площадь, к Невскому проспекту. «Очень хорошо, мы там все виселицами уставим. Великий князь Константин слишком либерален. Надо будет его, потом как-нибудь мягко убрать с поста наместника. Еще и особняк в Гродно купил, зачем-то. Хотя он охоту любит, в Беловежскую пущу каждую осень ездит. Может, - Федор даже остановился, - покушение на него организовать? Отличная мысль. Варшавские коллеги подберут какого-нибудь сумасшедшего. Мы проследим, чтобы ранение было легким..., Тогда и Константин оттуда сам уедет, и у нас будет оправдание жесткой политике в отношении поляков».

На Фонтанке он разыскал нужного человека, тот служил в Москве. Федор отправил кабель тамошним людям. Надо было переводить офицера в столицу. Он присел на край стола, рассеянно просматривая свежие данные о приехавших в Санкт-Петербург иностранцах. Федор зевнул и посмотрел на хронометр. Был седьмой час вечера. Он, если был в городе, никогда не пропускал семейного ужина, купания мальчишек и сам укладывал их спать.

Федор выдвинул ящик стола и достал оттуда заманчиво выглядящий сверток. Мальчишкам через неделю было два года, он уже начал покупать подарки к именинам. Он и сам не ожидал, что так полюбит сыновей. Улыбаясь, Федор сказал себе под нос: «Надо еще девчушек, тоже двоих. И вообще, - он потянулся, - чем больше детей, тем лучше. Правильно отец Иоанн говорит, православная семья опора империи». Он вспомнил, как мальчики, сидя у него на коленях, слушали сказку, как они засыпали, держа его за руки, и отложил бумаги: «Завтра дочитаю. Пойду, поиграю с ребятишками, сам их выкупаю. Расскажу, какой праздник на именины устрою». Он справился с календарем: «Надо врача позвать, пусть ее осмотрит. Она должна быть беременна. Она еще до Рождественского поста кормить закончила».

Жене он так и не доверял. Федор видел в ее лазоревых глазах, где-то далеко, на самом дне, холодную, нескрываемую ненависть. «Ничего, - он затянулся папиросой, - я ее сломаю, рано или поздно».

Ему нравилось унижать жену, нравилось слышать ее плач. Раздув ноздри, представив себе каштановые, густые волосы, стройную шею, он легко соскочил со стола: «И, правда, пора домой». Запирая дверь кабинета, Федор поморщился. Было что-то в тех данных об иностранцах, что привлекло его внимание. Он никак не мог вспомнить что, однако Федор не любил оставлять дела незаконченными. Он открыл дверь, и взял бумаги. Пробежав их глазами, он сжал зубы.

– В комнатах месье де Ланже был найден офицерский кортик с позолоченным эфесом, описание прилагаю, - прочитал Федор. Он яростно швырнул бумаги в угол. Жена давно ему призналась, что у брата ее была семейная шпага, с точно таким же эфесом.

Федор спустился вниз и велел привезти ему агента, который обыскивал комнаты де Ланже.

– Хоть из-под земли его достаньте, - сочно сказал он жандарму и вздохнул: «К ужину, я, конечно, не успею».

Агента выдернули с именинного обеда где-то у Александро-Невской лавры. «Пироги потом доедите, - жестко проговорил Федор, - рассказывайте, по сведениям портье, как этот де Ланже выглядит?»